Долгая ночь полностью

Если бы меня попросили представить там страшное, я бы не смогла. Если бы меня попросили придумать, как будет, если в мое место придет Бездна, я бы сказала: туман сгустился, и ничего не стало. И, по правде, это не звучало бы трагедией.

Опушка с большим дубом, молодые ивы над рекой, ландыши – в моем месте они не могли бы поместиться.

Что, если в этом и дело?

– Лису нравится разное, – сказал Арден, подгребая меня к себе. Кажется, ему было все равно, о чем говорить и насколько тема неприлична: дали бы полапать. – Это во многом вопрос настроения. Но мне нравится думать, что мое место устроено как-нибудь наоборот.

Я нахмурилась.

– Наоборот?

– Было бы скучно, если бы там работала обычная физика, да ведь? Лис любит гоняться за солнечными зайчиками и жевать их и грызет местную радугу. Еще копает в том месте, куда она падает, и если копать достаточно долго, то там что-нибудь находится. Как-то раз мы нашли человеческий череп, а потом – бутылку ликера, а потом – соломенную куколку. Это каждый раз очень весело.

Арден говорил мне это на ухо, и его дыхание щекотало кожу.

– А вот если бы ты рисовал карты, – не отставала я, – что бы там было?

– Туз, король, дама, валет и десятка, – не задумываясь, ответил Арден. – Флеш-рояль!

– Тьфу на тебя! – Я пихнула его в бок локтем. – Я серьезно!

Он насупился:

– Не знаю.

– Вот смотри. – Я вывернулась из его рук, перелистнула бумаги на столе, вытащила чистый мятый лист и вручила Ардену его и карандаш. – Рисуй!

Он думал очень долго: на переносице пролегла длинная морщинка, чуть смещенная в сторону, туда, где у лиса тянется по морде белое пятно. Арден покрутил в пальцах карандаш, почесал им нос, вздохнул. Он выглядел не столько недовольным, сколько озадаченным.

Наконец он решительно изобразил в центре нечто, отдаленно напоминающее дерево, а у его корней – темную арку «норы». Оттуда к левому углу – сплошной клин треугольников-елок, пересеченных тропками, а в правой стороне – идеально круглое, обведенное по стакану озеро с бантиком-рыбой. Еще были ромашки, подписанные как «маковое поле», всплошную исчерканный угол «ча – ща» и что-то вроде перевернутых горшков, претендующих на роль холмистой местности.

Потом Арден вкривь-вкось изобразил поверх что-то длинное.

– Река? – уточнила я.

– Упаси Полуночь. – Он содрогнулся. – Это радуга!

Надо сказать, рисовал Арден очень по-детски, что было особенно забавно с учетом его потрясающих навыков каллиграфии. Надписи были изящные, наполненные какой-то возвышенной и чудесной красотой, а простые линии рисунков выходили ровнехонькими, но не слишком понятными.

Зато сам Арден смотрел на свои художества с некоторой гордостью:

– Ну… как-то так?

– А когда ты превращаешься, – коварно спросила я, – где ты оказываешься?

– В каком смысле – где? Ну… там же?

– Пальцем ткни, – предложила я и подсунула ему «карту».

Он выглядел удивленным.

– При чем здесь это? Ну, вот смотри. Я, допустим, пойду сейчас и залезу с ногами на унитаз, а потом обернусь. Я окажусь там же. В сортире!

– Нет, нет. Я не об этом, это лис. А куда попадаешь ты?

Он глупо моргнул.

– Кесса, я не понимаю.

– Ты будешь плавать с этой рыбой? Или нюхать маки? Или выкапывать радугу?

Лист жалобно хрустнул в моей руке.

– Ты говоришь очень странные вещи, – медленно сказал Арден, глядя на меня с непонятным лицом. – Я вижу это место только в Долгую Ночь. С высоты, пока мы бежим по дороге. И так, пока не наступит утро.

Какое-то время мы молчали. Арден разглядывал меня, нахмурившись, как больную. Я с сомнением всматривалась то в его лицо, то в ласку.

Сегодня я снимала артефакт на ночь и в целом… не очень старалась; поэтому и ласка оживилась немного, открыла черные глазки-бусины и глядела хитро. У нее была недовольная, сердитая мордочка, и на Ардена она щурилась с интересом – не любовным, скорее игривым – и отчетливым желанием укусить и посмотреть, что от этого будет.

Я кивнула ей на расползшийся туман. Она фыркнула, но потянулась к нему, вниз, лапкой, а потом зашипела и вернулась обратно, к вывернутым корням.

Я помнила этот туман и то, что под ним почему-то не земля, а ледяной кафельный пол; а еще то, что вокруг – пустота, и что наблюдать за зверем – это будто смотреть экспериментальное кино, и как трудно потом вставить руки в чужие лапы.

– У меня не так, – тихо сказала я. – Возможно… возможно, с ним и правда что-то не так.

– С артефактом?

– С лиминалом.

Увы, я не могла уже толком вспомнить, как бывало в самом начале. Был ли у ласки когда-то свой лес, из которого я ее выдернула?

Первые несколько месяцев после Охоты мы с ней во всем были заодно: артефакт, собранный на коленке из подручных средств, частенько выходил из строя, и тогда я тревожно принюхивалась к каждому ветерку и вздрагивала от звука шагов. Потом ласка стала сонной, ленивой, и все больше спала то навязчивой дремой, то тяжелым, дурным сном. В Новом Гитебе мне уже было сложно обращаться и приходилось подолгу тормошить ее, будить.