– Мне кажется, она все время в
Арден смотрел странно. Наверное, для него это звучало ужасно: как если бы я сказала, что у меня застряла пуля в черепе или что я никогда не видела зеленой травы.
– Видимо, я просто к нему привыкла, – торопливо продолжила я, – и уже не чувствую это так резко, как Става. Люди же привыкают к вещам, правда ведь? Так же бывает? Моя ласка нигде не бегает, только сидит на месте и спит. Это как если бы у меня сломался оборот, только я не побежала к сове, а продолжила так жить, и поэтому артефакт может что-то делать с моим запахом. Я и в Долгой Ночи же ни разу не участвовала с тех пор, как-то… не хотелось.
Арден долго жевал губу, будто подбирал слова.
– Кесс… может, тебе не стоит его носить? Это звучит… не очень хорошо.
Я вцепилась в артефакт через ткань платья, как будто он пытался вырвать мне сердце.
– Ладно, – вздохнул Арден. – Ладно.
Он был напряжен, и я мягко тронула его плечо. Все уже понемногу проясняется, хотела сказать ему я; все образуется, все закончится, и тогда я подумаю, нельзя ли части из нашего несбывшегося все-таки позволить быть.
Одно непонятно: если все это, как говорит мастер Неве,
Бывают вопросы, на которые вовсе нет подходящих ответов, – или приходят они не тогда и не те, что тебе хотелось. Именно так почти всегда и устроена магия.
Магия неуловима, неописуема, ее не тронуть рукой, не взвесить на ладони, не подчинить. Людям нравится думать, будто магия работает по каким-то своим, просто не раскрытым пока законам, и этими законами бредит каждый второй чернокнижник; но по правде, говорят, этих законов и вовсе нет.
Тьма подарила своим детям изначальный язык. Тьма научила их видеть ток силы в камнях и древесном срезе, плести кружева чар в дрожащем воздухе и повелевать. В погоне за могуществом колдуны заперли капли Тьмы в своей крови и так получили тень ее власти; двоедушники столкнулись с тенями-другого-мира и стали целыми. Для всего этого есть порядок, есть мировой закон, есть наука.
А магия просто
Где начинается магия? По правде, вряд ли хоть кто-то знает. Может быть, всякая придуманная в моменте формула из тех, которыми так любит щеголять Арден, уже слишком далека в своей свободе. А может быть, и Барт Бишиг всего лишь оттачивал грани своего мастерства?
Потому, вообще говоря, и придумали международную Комиссию по запретной магии – и собрали в нее высушенных ученых сморчков, занудных и бесконечно философствующих. Их приехало шестеро, и их привезли ранним утром, когда даже на востоке небо оставалось чернильно-черным и таким густым, что верхушки мрачных елок сливались с кривыми росчерками рваных, низко висящих туч.
Сморчкам выделили конференц-зал на первом этаже, где они нудели до самого обеда. Меня тоже пригласили: я представилась, а потом произнесла – последовательно – «да», «нет», «нет», «нет», «все ясно» и «до свидания». Примерно через час чопорный секретарь торжественно вручил мне шесть листов с гербами и переливающимися печатями: согласно бумагам, я имела право применять артефакт (описанный в спецификации, см. аппендикс А) для личных нужд, самостоятельно определяя уровень собственного риска, а также была обязана соблюдать технику безопасности согласно аппендиксу Б и не допускать попадания объекта в распоряжение третьих лиц, исключая официальных представителей Комиссии и иных уполномоченных граждан. Также мне строжайше запрещалось распространять аналогичные объекты и публиковать любые связанные материалы без согласования с Комиссией.
После обеда они уехали куда-то дальше. Надо думать, сеять разумное, доброе, вечное, а также здравое и ответственное, с соблюдением всех мер предосторожности.
Словом, все было тихо, и я невольно начинала думать, что, возможно, все уже достаточно прояснилось и время, отпущенное нам Арденовой клятвой, подходит к концу.
Сложно объяснить, как работают клятвы: они вроде как и не магия, но вместе с тем во всякой клятве есть место року и Вселенной.
Если ты связал себя обязательством, что-то в твоей крови теперь знает, как должно быть. Оно знает об этом на своем, не до конца ясном для людей языке; оно напомнит тебе бурлением, болью или даже смертью, если ты попробуешь оступиться.
В формулу обязательства мы вписали: «пока не будет достигнута цель». Мы описали эту цель, конечно, и мастер Дюме проверил формулировки трижды; и вместе с тем я не могла бы поручиться до конца, что именно моя кровь сочтет финалом. Я уже чувствовала, как она волнуется где-то под кожей, как она сгущается, давит собой сосуды и шепчет:
