Но что-то в его голосе выдавало: тогда он ей поверил.
Вердал так и не смог сказать точно, действительно ли она хотела провести какой-то обряд. Или и правда решила, что жизнь брошенкой невыносима, и хотела уйти как-то особенно ярко. Или поскользнулась на обледенелом мосту и рухнула через перила…
А может быть, она решила подарить ему волю, – раз уж вся она целиком оказалась ему не нужна.
Так или иначе, она просила его в полночь быть у воды. И Вердал хоть и ушел из Амрау пешком в зимнюю ночь, на взводе и не оглядываясь, не стал отказывать глупой девчонке в такой малости.
Ночь была тихая, а горная река – бурлящая и взламывающая собой лед. Елки стояли черные, наст скрипел под ногами, а небо мигало тысячами безразличных звезд.
Вердал смотрел на часы, а потом в воду, а потом вновь на часы. Вода была бурная, темная, и в ней нелегко было поймать отражение, – только рваные блики и рябь. Вердал щелкнул зажигалкой, и красный огонек повторился в воде, а вместе с ним и уродливая, мрачная фигура человека, которому отказал Большой Волк.
Он усмехнулся криво девчачьим глупостям, и тогда волной пришла боль.
Ара задыхалась и боролась, в ее мышцах взрывались ледяные кристаллы, она умирала, и ее агония повторялась в нем, как в зеркале. Тур ревел где-то там, внутри, – пока не оторвался, не стал серебристой тенью и не смешался с воздухом.
Зажигалка захлопнулась, выпала из руки и ушла глубоко в воду.
Долгое мгновение Вердалу казалось, что это он умер. И лишь затем он понял, что вместо этого стал свободен. Тогда он обернул ноги тканью изрезанного плаща, зашел в реку и шел вдоль берега, пока она уносила его следы.
В воде не отражалось никого, кроме него самого.
Можно было жить обычную жизнь, но что такое обычная жизнь против судьбы Большого Волка?
В нем тогда навсегда что-то сдвинулось или, быть может, сломалось. Столичный колдун-кровопийца сделал ему удостоверение и дал работу – развозить по городам Кланов то документы, то артефакты, то принадлежности для запретных ритуалов. Это было рискованно, но Вердалу было плевать: он жил тогда от Долгой Ночи до Долгой Ночи.
Всякий раз он брал свежие документы и приезжал в город зенита. Снимал комнату в гостинице среди нервных родителей и громких подростков. Сбрасывал сапоги перед лестницей, поднимался по ледяным ступеням, кланялся гобеленам и пил из чаши Принцессы Полуночи.
Большой Волк ждал его там, среди звезд и цветных огней, в стороне от Охоты. Вердал бежал к нему; шел к нему; он полз, он умолял, он кричал, и иногда ему удавалось коснуться волшебного меха, – но всякий раз случалось что-то, и Волк исчезал, а человек оказывался вновь и вновь среди бесконечного потока зверей.
Однажды ему показалось, что он видит серну – прекрасную серну со шкодливыми глазами, которая могла бы идти по дорогам жизни вместе с ним.
Он кричал ей что-то, но ветер сносил слова.
Вердал становился старше, и храмовники начинали смотреть на него с удивлением: взрослый дядька, а участвует в Охоте, как так? Он сочинял новые имена, придумывал пути для побега и надвигал пониже капюшон, и все равно приходил, год за годом, и всякий раз уходил ни с чем. Он научился ускользать от зверей, которые желали с ним соединиться, и каждый год повторял один и тот же маршрут – пока однажды, три года назад, в Новом Гитебе, не оказался все-таки связан с медведем и не встретил ту смешную девочку по имени Фетира.
Можно было остановиться тогда, но это значило бы отказаться от всего, что он уже выбрал. Отказаться от своей судьбы. Обесценить все то, чем он пожертвовал.
И это было, конечно же, невозможно.
Девчонка понимала что-то, пыталась сбежать, но он к тому времени понимал в побегах гораздо больше нее. Вердал убил Фетиру спокойно и дельно, без всяких особых сожалений: поулыбался, извинился, усадил в лодку, а потом ударил по голове веслом, завернул еще дышащее тело в мешок из-под картофеля и скормил его жадной воде.
Вот только медведь тогда не ушел. Вердал ждал, пока вода совсем не разгладилась, и все смотрел на часы. Прошла минута, другая, третья, и девчонка никак не могла быть живой, – и медведь ревел, но оставался с ним.
Это мог бы быть конец, если бы Фетира, поверив в сказку о счастливом будущем с парой, не рассказала ему про артефакт.
Вердал не сразу понял, что он такое. Он экспериментировал с ним и даже взялся изготовить копию, больше из любопытства, чем из каких-то особых надежд. Ни сам Вердал, ни Барт не были артефакторами, но они все же поняли: артефакт делает так, что зверя
И в следующую Долгую Ночь Вердал вновь испил из чаши Принцессы Полуночи, и Большой Волк стоял на границе потустороннего, властный и великий. Он рыкнул на Вердала яростно, а звери расступались перед ним, как перед прокаженным.
Но ему вдруг стало легко.
Если нельзя пока сейчас стать Большим Волком, – не стоит ли быть
