Он запомнит каждого, каждого! Каждого, кто смеет сейчас смотреть косо, кто смеет ставить подножку, кто смеет тыкать пальцем и хохотать. И они
Они заплатят сполна.
Четырнадцатилетие принято отмечать бурно и ярко, шумной вечеринкой и фейерверком. Вердала даже звали на парочку таких, но он не пошел, да и звали только из вежливости. День тянулся за днем, месяц за месяцем, и Вердал вычеркивал из календаря даты, отсчитывая время до встречи с великой судьбой. Его собственный праздник выдался бедным и пустым.
«Ты же знаешь, – мягко заговорила мама как-то вечером, – что оракул иногда ошибается?»
Она тогда сильно болела, но эти слова Вердал занес тоже в свой мысленный перечень смертельных оскорблений.
Все это было неважно. Все это никогда больше не будет иметь значения, потому что он станет Большим Волком и все Кланы будут его.
Зенит был в том году над Марево-Хмарью, средних размеров городком к западу от столицы, славившимся густыми летними туманами, смрадным болотистым духом и высокозольными торфяниками. Гостиниц в нем было целых четыре, но во всех них резво взвинтили цены, и Вердал поехал по социальной программе – на обшарпанном автобусе с сопровождением из старенького учителя и полицейского, проживанием в занюханной общаге барачного типа и питанием в заводской столовой. В группе были, помимо Вердала, трое ребят из маргинальных семей, шестеро приютских и полторы дюжины ублюдков-каталажников, имевших глупость попасться на дурацком правонарушении. Их сводили на целую одну экскурсию, занудную и снотворную. Потом велели тщательно причесаться, объяснили на пальцах, как дебилам, куда идти и что делать, а потом привели к храму строем.
Небо горело тысячей цветных огней, и придурки из группы глазели на него, задрав головы и широко открыв рты. А в Вердале замешались густо предчувствие триумфа и страх: очередь тянулась медленно-медленно, и Большой Волк…
Станет ли Большой Волк ждать его там, на призрачных дорогах, как видела старая ведьма?
Он ждал.
Вердал барахтался неуклюже, привыкая к тому, как ноги пружиняще отталкиваются от вязкого воздуха, над ним гремела призрачная кавалькада, и там, впереди, сияла серебром колесница Полуночи. А чуть в стороне, на самой границе потустороннего, сидел, огромный и хмурый, Большой Волк.
Его нельзя было не узнать. Здесь нельзя было обознаться. Он был велик, и в его глазах горели звезды.
Волк склонил голову, будто разглядывая Вердала. Улыбаясь и отчасти не веря – так просто?! – Вердал протянул к нему руки, и ладони утонули в густой серой шерсти.
Это длилось секунду, а потом зверь дернул огромной башкой и толкнул Вердала к процессии.
– Это вышло случайно, – торопливо говорил Вердал, захлебываясь словами, – он видел меня! Он ждал!
Случайно или нет, но Вердал перекувыркнулся через голову и оказался вдруг среди сотен и сотен сияющих фигур. Они были, как косяк рыб, сверху и снизу, справа и слева, впереди и сзади, они пролетали мимо едва различимыми тенями, сплошным диким водным потоком.
Вердал кричал. И бежал назад, отбиваясь от сотен чужих морд. И плакал, и пытался идти по шерстяным спинам, и звал. Но Большой Волк остался где-то там, в стороне, в тишине, вдали от Охоты, и его никак нельзя было отыскать.
Он бежал до самого рассвета, пока потустороннее не стало, отгорая, гаснуть. Тогда его вывалило на снег у задних дверей храма, голого и выдохшегося.
«Я буду Большим Волком, – шептал он, не вполне осознавая происходящее. – Я вернусь через год, я найду тебя, и я стану тобой. Это моя судьба».
Его трясли за плечи и предлагали надеть хоть что-нибудь. Небесные огни потухли.
«Я буду Большим Волком, – повторял Вердал, натягивая колючий свитер, – я буду Большим Волком».
Едва ли есть для подростка больший позор, чем бежать – но не стать двоедушником.
В том году из гимназистского класса бежали многие, и после каникул они мерялись зверями. Была пара волков, несколько лис, росомаха, горностай, филин, песец, рыси и барсук. Неудачников было, помимо Вердала, еще двое: одна девочка, к огромному разочарованию родителей-лис, поймала корову, а заносчивый ботаник, мечтавший о в
«Меня толкнули. У нас был контакт со зверем, но его прервали», – так объяснял Вердал тем, кто хотел слушать его туманные злые речи.
Таких, по правде, было немного.
Вердал стал совсем нелюдим, и родителям даже предлагали забрать его из гимназии. Но он уперся бараном: уже в следующем году он не даст больше оторвать себя от своей судьбы.
Год тянулся много дольше, чем ему хотелось бы. Но все заканчивается, и мутное безвременье ожидания закончилось тоже; он был свеж, подтянут и готов бороться до конца, сражаться столько, сколько потребуется, и пожертвовать всем, что спросят, – и выгрызть для себя зубами эту дорогу.
Небо горело, цветное и чудесное, а Вердал бежал по воздуху легко и привычно. Большой Волк сидел в стороне и глядел прямо в душу глазами-звездами; он ждал его, он смотрел ровно и мудро, и Вердал, стиснув зубы, бежал ему навстречу.
