Удар. Грудная клетка взорвалась болью, воздух вырвался из легких облаком смешанного с мельчайшей снежной крупкой пара. Вердал оступился и рухнул, чтобы тут же вскочить вновь, – и столкнулся взглядом с вонючим козлом с уродскими скругленными рогами.
Козел чуть склонил голову, будто играя. Вердал попытался обойти его, но козел ухватил его зубами за ногу и дернул к себе.
«Отвали! – кричал человек, безжалостно впечатывая кулаки в мохнатый бок. – Не трогай меня! Не смей!»
Тур тепло фыркнул его в лицо. На какое-то мгновение их лбы – людской и звериный – соприкоснулись, и огромные рога, словно корона, сползли на голову человека, а кулаки закостенели копытами.
Это был ужасный плен, чудовищный и давящий, хуже любой тюрьмы – плен чужой судьбы, надетой насильно вместо той, что ты выбрал сам. И когда в его бок, искрясь от радости узнавания, впечаталась прыгучая серна, он хотел вспороть ей брюхо своими рогами и истоптать кишки в кровавую кашу.
А потом он услышал запах.
«Я живу в Амрау, – торопливо говорила девица в тот краткий миг, когда дыхание Долгой Ночи возвращало людей, каждого на свое место. – Это в Подножье. Там все знают Ару! Приезжай скорее, приезжай!»
Она была, ну, почти ничего. И фигура, и коса, и глаза шкодливые. Ладони квадратные, грубые, как у деревенщины. А голос визгливый и мерзкий, и смех отвратительный, тупой. Ни вкуса, ни образования, одна девчачья спесь.
Нашлась тоже принцесса! Машет копытами, коз-з-за, безмозглая мелкая дрянь.
И это – ему?!
И рога эти, и копыта? Вместо… вместо Большого Волка?
Мама была довольна: и зверь (и это после прошлой неудачи!), и пара. И туры – они же хозяйственные, дельные, не пропадут. Нужно ехать в Амрау, знакомиться, планировать, закладывать дом. До выпуска из гимназии всего полтора года, и тогда…
Вердала тошнило от этих разговоров. Он наорал на мать, за это огреб от отца по шее, стиснул зубы, извинился и обещал ехать.
Амрау оказался дыра дырой: одна улица, огороды у каждого дома, на заборах горшки, а от сортиров даже по зиме нестерпимо воняло мочой. А эта девица – его, прости Полуночь, пара – была еще хуже, чем показалась ему на Охоте.
Неухоженная, неряшливая. На пухлых руках мятые браслеты из меди, плохо покрашенные под золото. Под ногтями грязь, на больших пальцах уродские заусенцы, на левой руке жесткие мозоли от струн. Глаза подведены криво, а на лбу ужасные прыщи, две масляно-белые булавочные головы среди красных бугров.
Кичливая, и нос вздернутый.
Пахнет… ее запах был везде, он пьянил и волновал, и он мешался с какими-то отвратительными травами, из тех, что пользуют в дешевых аптеках, и сушеным укропом. Духан стоял такой, что от него тошнило.
«Я не хочу тебя», – сказал ей Вердал твердо, когда они встретились в сквере у облупленных качелей.
«В смы-ысле? – манерно протянула девица. – Это шутка такая?»
Это не была шутка.
Она истерила, конечно. И даже пыталась его стукнуть, за что пришлось от души приложить ее заклинанием. Несла какую-то чушь про то, что она-де прекрасна, как Принцесса Полуночи (в этом Амрау что, не водится зеркал?), и что лучшая во всей школе по чарам, и что поет и играет на гитаре, и что видела его в гадании по воде, и что любой парень в их занюханной дыре был бы рад назвать ее своей.
«Ну и вали к ним, в чем проблема?»
Тогда Ара села в снег и стала плакать, навзрыд, и так горько, что Вердалу захотелось уйти прямо сейчас.
Она была глупая провинциальная девка, и у нее были при том амбиции. Но нельзя вышагивать королевишной даже в Амрау, если от тебя ушла пара.
Все будут знать. Все станут жалеть, шептаться за спиной, искать в ней недостатки, из-за которых кто-то мог ее не захотеть. На нее будут показывать пальцем. Парни не позовут гулять, все же чужая пара, а девчонки будут мыть руки и не садиться на ее стул, по старой примете, как с прокаженной.
Это будет ужасная, ужасная недожизнь, и совсем скоро никто уже не скажет, будто она талантлива и прекрасна.
– Ара была не такая, – едва слышно прошептала я. – Ара была…
Вердал так и сидел на храмовом полу, связанный чарами, и глаза его были затуманены; рядом с ним кто-то поставил стул, а на стуле стоял навороченный проволочный диктофон.
– Она была заносчивая дура, – сказал он с какой-то странной интонацией, – но с фантазией. И это она придумала, чтобы…
Здесь он стал путаться в словах: то говорил торопливо, что вовсе ничего не знал и не подозревал даже, то прерывал сам себя и бросал презрительно, что даже идиот распознал бы такую глупую схему.
Но это она придумала, говорил он.
Болтала, будто бы много лет гадает по воде, знает много обрядов и что в ритуале можно увидеть свою другую пару. Что нужно встать над текущей водой ровно в полночь, посмотреть на луну, сказать
«И если мы увидим друг друга, – сказала она, – значит, мы избраны Полуночью, значит, мы будем великими».
– Она же не настолько тупая, чтобы в это верить, да ведь? – бросил он и надрывно засмеялся.
