Несколько мучительно долгих секунд я стояла так, на коленях, пытась понять, дышу ли.
Вердал замер в чарах, как жук в янтаре, и, потеряв равновесие, глухо рухнул на пол. Офицер-росомаха впечатал его в пол ногой и нацелил дуло в лоб. Я резко вскочила, и драгоценная чаша, могущественный артефакт, покатилась по доскам, расплескивая сияющую воду. Я заскользила босыми ногами по полу, чтобы упасть рядом с побелевшим от напряжения Арденом.
– Я попробую удержать зверя… – напряженно проговорила мастер Неве, заплетая точными движениями чары.
Лис рванулся и взвыл.
– Отойдите, – крикнула сова, – отойдите все! Отвернитесь! Мальчик, слушай мой голос…
Я не могла. Мой взгляд был прикован к рыжему лису с белым пятном на носу, плачущему от боли, – и моя разбуженная криком ласка плакала вместе с ним. Темная кровь лилась толчками из страшного развороченного носа, топила в себе сверкающие обломки артефакта, мешалась с растекшейся ртутью. На груди Ардена мерцал, болезненно пульсируя, мой александрит.
– Идем, – сказала бледная Летлима, цепко взяв меня за плечи и развернув. – Нельзя мешать совам. Сейчас… сейчас мы ничего не можем сделать. Идем послушаем, что скажет этот…
– Я не скажу вам ни слова, – каркающе заявил Вердал.
– Ты провалился, – властно проговорила Матильда. Лицо ее сияло. – Ты не сможешь привести в Лес Крысиного Короля!
– Крысиного Короля?!
Вердал запрокинул голову и захохотал истерично, раскатисто.
– Вы идиоты, вы все! А я буду Большим Волком!
– Большим Волком? – недоуменно переспросила, болезненно вцепившись в мои плечи, Летлима. У нее было белое, словно снег, лицо.
Вердал рванул из пут, как отчаявшаяся в паучьем коконе муха, но заклинания держали крепко.
– Ты кончишь в тюряге, парень, – покачал головой офицер. – Не буянь, повредишься.
– Большим Волком? – повторила Летлима.
Вердал смеялся, смеялся, смеялся, и его смех переходил в булькающую рыхлую истерику, а из здорового глаза текли по обожженной щеке слезы.
– Я Большой Волк, – говорил он исступленно. – Это моя дорога!
Офицер, цокнув языком, утер ему лицо платком и влил в рот немного воды. Тогда Вердал вдруг успокоился, будто его выключили, – и заговорил.
Ему было семь, когда родители поехали в Рваные горы, за Звенящие ручьи, к оракулу.
Оракул была стара и уродлива, как сказочная ведьма. На длинных седых космах у нее лежал венок, сплетенный из четырехлистного клевера, а на груди – золотое ожерелье с перьями, когтями и каменными бусинами. Все ее руки, длинные и крючковатые, изрисовали заклинательскими узорами, ногти выкрасили серебром, а на лбу вычертили синим закрытый глаз.
В пещере плохо пахло: сыростью, плесенью и затухшим в бадье грязным бельем.
«Молоко на губах не обсохло, а все туда же», – проворчала старуха.
Она закашлялась и кашляла долго, хрипло и влажно, пока не выплюнула на землю черный сгусток металлически блестящей тьмы. Потом оракул взяла Вердала за руку, тронула холодными пальцами его лицо, и синий глаз на ее лбу открылся.
В том глазу было бескрайнее ночное небо, и слепящие зимние звезды, и снег.
«Я вижу твое имя в книгах, – сказала оракул. – Я вижу твои пальцы в шерсти Большого Волка. Я вижу зверей, бегущих от тебя в страхе, но почтении. Я вижу, как Принцесса Полуночи встает перед тобой на колени».
Потом она засмеялась.
Разве что глупец не мечтает поймать Большого Волка.
Его портрет на стене каждого школьного кабинета, на первой странице Сотни, в журналах и храмах. Он – сильнейший из всех; его голосу покорен всякий житель Леса; в нем, говорят, дух легендарного воителя, в нем великая сила, в нем правда, в нем истинный путь и звезда, к которой идет всякий двоедушник.
То важная судьба, Судьба с большой буквы. Разве можешь ты этого не хотеть?
Особенно если ты щуплый мальчишка из простецкой семьи, который не видел ничего краше волчьего парада и того, как в Долгую Ночь сияет корона в волосах Принцессы Полуночи.
«Я буду Большим Волком, – сказал Вердал, щурясь от солнца и будто пробуя эти слова на вкус. – Я буду Большим Волком!»
Его родители были простые крысы, и, хотя предсказаниям оракула не принято верить до последнего слова, они желали сыну добра. Семья переехала в столицу; отец взялся за две работы и возвращался домой худой и черный, а мать строчила ночами на машинке, зато Вердал пошел в гимназию и занимался с мастером лично. Потому что Большому Волку – большая дорога: перед ним откроет двери столичный университет, и нельзя же ударить в грязь лицом.
У гимназистов, всех как на подбор детей хищников первой десятки, были кожаные портфели, готовальни с золотом и допуск в главную городскую библиотеку. Они бывали на дорогих курортах, они были одного круга и смотрели на Вердала со смесью жалости и недоумения, но это только пока: пройдет всего несколько лет, и они станут в лучшем случае волками, а он…
А он будет Большим Волком. И они все – они все! – будут вспоминать с ужасом, что смели смеяться над ним.
Они все встанут перед ним на колени. Или будут прыгать на задних лапках, как цирковые шавки, и смотреть с обожанием.
