– Нет никаких «нас», – хрипло сказала я. – Нет и не будет. Я не хочу быть твоей. Ищи другую дуру.
Арден глубоко, рвано втянул воздух, выругался и отвел взгляд. А я вдруг выдохнула:
– Я тебя не выбирала.
– Да я бы тоже, знаешь, предпочел кого-нибудь получше.
Отчего-то очень хотелось плакать. Стечь по стене, утопить лицо в коленях, накрыть голову руками – и просто разрешить слезам течь. И пусть слезы перейдут во всхлипы, а всхлипы в вой; может быть, мне давно пора бы вымыть из души и свой застарелый страх, и боль одиночества, и детскую мечту, что у меня будет однажды что-то
Я свернусь в комок, натяну на плечи шарф и представлю, что меня обнимают чьи-то руки. Приглажу волосы, убеждая себя в том, что это чужая ладонь. Я скажу сама себе: тише, маленькая, – и от этого мне станет теплее и легче.
На какую-то секунду я позволила себе замереть в этой картинке, а потом села на стул и вздернула подбородок:
– Я слышала, что у двоедушников может быть несколько пар. Может быть, мы поищем… другие?
Арден невесело усмехнулся.
– О, я искал и даже ездил к оракулу. Но знаешь что? Если они и бывают, то определенно не с нами.
– Что ж. Значит, уж извини, истинной любви у нас обоих не будет.
У Ардена было… странное лицо. Глубокие тени на бледном лице казались почти синими, а глаза – больными; сукровица текла по татуировкам на левой руке прямо на выстланную клеенкой столешницу.
Он смотрел жадно. Переплел наши пальцы, сказал хрипло:
– Мы могли бы попробовать…
Я сбросила его ладонь со своей:
– Тебя я боюсь больше, чем одиночества.
Больше мы тем вечером не разговаривали – если не считать разговором то, что Арден выругался особенно грязно и ушел с кухни.
Я посидела еще, тупо глядя в клетки клеенки. За стеной надрывно взревел унитаз; ему охотно отозвались рулады моего желудка. Можно было бы порыться по шкафам и холодильнику, но все здесь казалось мне чужим и грязным.
В коридоре хлопнула дверь, и я сжалась. Арден, впрочем, тоже явно не был готов продолжать наше увлекательное общение: почти сразу следом щелкнуло, и струи воды ударили в чугунное дно ванны.
Он не придет. Он не придет.
И я позволила плечам сгорбиться над столом.
Мечтала ли я о нем? О, да. Сложно быть двоедушницей и совсем уж никогда не мечтать о своей истинной паре, большой настоящей любви, идеальном мужчине. Когда я была маленькой, я представляла его себе как кого-то большого и шкафообразного, вроде папы. Надежного, как скала.
Потом я, конечно, знала: он лис. Но человеком я его если и видела, то мельком, и совсем этого не запомнила; я и слышала-то его только однажды и издали, из марева между сном и бодрствованием. В воображении мой лис был белокожим веснушчатым юношей с мягкой рыжей бородкой. В каком-то волшебном – невозможном – будущем я присылала ему анонимную открытку с видами, мы вступали в переписку, с каждым разом письма становились все длиннее, и мы обсуждали кино и достижения современной артефакторики. Потом я признавалась ему в том, что мы пара, он приезжал, ужасно извинялся, стоял на коленях со слезами на глазах, а потом мы плакали вместе, и он любил меня нежно-нежно.
Дальше предварительных ласк я в своих фантазиях обычно не заходила, потому что успевала кончить раньше. Потом мне сразу становилось от самой себя противно, я умывалась холодной водой и поскорее выкидывала из головы эту традиционалистскую дрянь и дурацкие установки, из-за которых я все еще – после всего – продолжала его романтизировать.
Что ж, жизнь, к сожалению, часто оказывается гораздо неприятнее фантазий.
Я обняла себя за плечи, стиснула зубы, зажмурилась, – но так и не смогла заплакать.
Где-то так меня и нашел мастер Дюме.
Он по-прежнему, конечно, не разговаривал, и даже тетрадь с собой на этот раз не взял. Но я как-то сообразила, что он предлагал осмотреть квартиру, и не нашла причин отказаться.
Жилье было, очевидно, съемным, необжитым. Это сквозило во всем – тусклом, размытом запахе запустения, странном сочетании очень старых и очень новых вещей, хрустящих от крахмала кухонных занавесках. Входная дверь обтянута искусственной кожей с металлическими пуговицами, а рядом – покосившаяся тумбочка с облупленным лаком и следами от сорванных наклеек. Прихожая крохотная, в ней толпились на коврике сапоги и ботинки; массивный шифоньер был совсем пустой и странно сочетался с явно очень новой трехрожковой люстрой. На желтых обоях – темный след от овального зеркала, но самого зеркала нет.
Коридор низенький, над ним нависали антресоли. Мастер услужливо приоткрыл для меня дверцу, продемонстрировав неровную пирамиду из рулонов туалетной бумаги и банки с какими-то закатками.
Здесь все утыкано дверями. Справа – раздельные туалет и ванная, в которой агрессивно гремела вода. Туалет обычный: давно не видел ремонта, но чистенько. Прямо – уже знакомая мне кухня, очень тесная и очень пустая; стол застелен дурацкой клетчатой клеенкой, а кухонный гарнитур – я даже постучала по дверце, чтобы убедиться, – из массива и украшен резьбой. За окном виднелся балкон.
