Он побежал, а я осталась в неуютной комнате. Сидеть здесь на кровати, в свете хрустальной люстры и ярких бра на стене, было все равно что лежать на операционном столе – колко и неприятно; зато хорошо стоять у окна, скрывшись за тремя слоями полупрозрачных штор, и смотреть из полумрака в ночную темноту.
Тихо, только едва слышно гудели электричеством лампы. А за окном падал снег, белый-белый, крупными пушистыми хлопьями; казалось, поймай его в ладонь, и он обернется пушистым зверьком. Снег сыпал и сыпал, искристый и волшебный, ложился на землю беззвучно, клубился у поверхности мерцающей пеленой и заметал все следы, безжалостно и безвозвратно, будто стирая собой все, что было.
Иногда мне хотелось забыться. Взять свою память, будто ленту, взвесить в руке тяжелые ножницы; чик, чик; выкинуть лишнее с глаз долой и вон из сердца; кончики склеить и сделать вид, будто так и было всегда. Жить дальше, словно я никогда не знала Ары, никогда не бежала, задыхаясь, через лес, не кидалась в реку, не плавила олово на костре. Начать с начала, начать с нуля и ни о чем не жалеть больше.
Колдуны твердят: все мы родом из прошлого, – и носятся со своим тысячелетним наследием. Но я не колдунья, к большому своему счастью, а двоедушники умеют шагать вперед, не оглядываясь. Свою дорогу и сломать можно, и повернуть туда, куда она никогда не вела, и проложить ее по своему разумению.
Отказаться вот только – нельзя.
Однажды Полуночи – или, если угодно, Тьме – пришло в голову записать, что станет, если пройти от илистого речного берега к опушке леса, через березняк до самых маковых полей, вдоль канавы к деревеньке и дальше вверх, вверх по известняку, чтобы посмотреть с лысой горной вершины на извилистые меандры реки. Бесчисленное множество крошечных шагов, каждый из которых не несет в себе собственного смысла! Сколько развилок, разрешенных именно так, как загадано, – и сколько пустых, пронзительных дней в ожидании следующего поворота.
До каждой крупицы дорожной пыли, до каждой ковылинки, до каждой минуты сомнения и до каждой капли нежданного дождя – это и есть дорога. Ты прошел ее своими ногами, а она отпечаталась в тебе, отразилась, повторилась.
Она и есть ты.
Мы – узелки на канве мироздания. Мы – точки на струне судьбы. Мы – не та остановка, до которой успели дойти, но вся приведшая к ней дорога; мы математически определены этим путем. Вот, что мы такое.
В самом начале времен была одна только Тьма, и больше ничего не было. У Тьмы были глаза-бездны, которыми она глядела в пустынное, черное ничто.
«Зачем мне глаза, – подумала Тьма, – если в них некому смотреть?»
От горького, горького одиночества Тьма стала плакать, и плакала тысячу лет и еще тысячу лет и выплакала тысячу тысяч раз по тысяче тысяч слез. Ее слезы стеклись в круглое-круглое серебряное озеро и стали Луной.
От Луны родился свет, а искры света стали ее детьми.
Потом еще много чего было: и дети Луны отрекались от нее ради Бездны, а Бездна жевала их и выплевывала; и те, кто пустил черную воду в свои сердца, основали колдовские роды; и на землю лилась голубая кровь, пока не стала морской водой; и шестнадцать лучших колдуний вмуровали в мертвые горы, и каждая из них стала источником и матерью для реки, а их земли откололись друг от друга и научились быть островами.
Была Ночь, но никто не называл ее Ночью, потому что дня тогда не было. Мы стали говорить о Ночи лишь тогда, когда наш мир столкнулся с каким-то другим, и вместе со слепящим солнцем, белым цветом и смертью в него пришли звери.
Тогда на новой земле появился Лес, и его травы расползлись повсюду вокруг. Тогда среди деревьев родились двоедушники, сразу же подрались друг с другом и понастроили заборов. Тогда мы стали скрывать изначальный язык друг от друга и в конце концов едва его не забыли.
Это тоже кусочки наших дорог; в этом тоже есть мы.
То было дикое время, кровавое, жуткое. Что было раньше, мы помним по путаным храмовым текстам, непонятным хоралам и скрижалям, полным неясных знаков. А время старых Кланов мы знаем по поминальным песням, по страшным сказкам, по полузабытым суевериям и по острым теням, спрятавшимся за привычным сегодня.
Тогда мы были зверями больше, чем людьми. Тогда у волков рождались волки, у белок – белки, а у рыб – рыбы; тогда твоя судьба была определена с первого крика, а дорога сияла ярко-ярко, будто освещенная фонарями.
Лес велик, но все же не бесконечен. А зверей родилось бессчетное множество, и все они сидели друг у друга на головах и отчаянно друг другу мешали. Они расселились от берега до берега и от берега до гор, они научились пахать землю и ловить рыбу, они построили подземные сады и грядки на верхушках деревьев, они научились пить солнечный свет, будто сок, и все равно порою все, что они могли бы есть, так это друг друга.
Немудрено, что дороги у многих были от рождения удивительно коротки.
Лесом правили тогда хищные кланы. За право считаться сильнейшими медведи дрались с волками и росомахами, а олени бежали, бежали от этой бойни, – но куда им было бежать?
