Долгая ночь полностью

– Рассказывайте, рассказывайте! Как же родилась у вас эта удивительная затея? Может быть, вы увидели эту схему во сне? Или и вовсе, – он округлил глаза, – напоили своей кровью Бездну?! Это останется между нами!

– Нет, – решительно сказала я. – Никаких… никакой эзотерики не было. Я действительно не знала, что так нельзя. А мне… мне было очень надо, чтобы все получилось.

Ночной лес пахнет льдом и металлом безразличных звезд. С неделю назад валил снег – пушистыми, крупными, с девчачью ладонь, хлопьями, – потом стаял в прорвавшихся сквозь лысые ветви лучах солнца, а в морозную Долгую Ночь смерзся коркой, как рана закрывается новой, тугой и твердой, плотью будущего шрама.

Наст то держит, то с треском разваливается, и тогда нога ухает в снег сразу по колено. Штаны вымокли, задубели, сапоги полны снега. Лицо исколото, изрезано ветками, но я уже не чувствую этого – только горячее ощущение на вымороженной коже. Мокрые пальцы вспухли так, что я не понимаю уже, расправлена у меня ладонь или сжата в кулак.

Я путаюсь в снежной каше и падаю. Разбиваю подбородок о ледышку. Бью руками о снег – сознание вспыхивает от боли.

Можно бы вернуться, – шепчет что-то внутри, и я почти слышу, как крошатся зубы.

Лучше уж я сдохну здесь, чем в этой их тайной службе!

Лучше уж лягу в снег и усну, забудусь, выключусь, как выдернутое из сети радио, чем снова рвущий легкие воздух, бурлящий азарт и предчувствие кипящей, толчками выливающейся из вены крови.

Курица может жить без головы – от десятка секунд до многих минут, а если хорошо постараться, говорят, и недель. Только это не жизнь. Это ноги ходят сами собой, куда придется, пока тело не врезается в поленницу, и тогда оно принимается хаотично хлопать крыльями, биться, пытаться взлететь, падать, засыпая все вокруг перьями, заливая землю кровью. А голова лежит на чурбане, безвозвратно дохлая, и глаза уже ничего не видят, и в сознании нет и ничего больше, кроме снега и пустоты.

Если они найдут меня, то и я…

Я не хочу умирать.

У берега я расчищаю пятачок, прикрытый от ветра крутым склоном, и развожу огонь. Ветки горят плохо, и приходится залить их вонючей бензиновой смесью, – я украла ее из папиного охотничьего рюкзака. Обледенелая одежда тает, кожа отогревается, и это еще хуже, чем когда она замерзала, – потому что жить, конечно, много больнее, чем быть мертвым.

Я дура, и поэтому котелка для воды у меня нет, есть только крошечный тигель. А дома чайник, горячий бок печки и пахнет праздничными пирогами и сухими травами, и мама хотела затеять марципан. И нарядить меня во что-нибудь красивое, чтобы отдать этому и утирать слезы умиления, что такой маленькой мне досталось хоть что-то.

Не пойду!

«Назло бабушке отморозишь уши», – вкрадчиво говорит внутри голос тети Рун. Я встряхиваю головой, зарываюсь в сумку, режу ножницами оловянные полосы, высыпаю их в тигель. Рассыпаю по снегу кабошоны, расставляю их так и эдак. Выбираю двенадцать, чтобы заровнять все углы по часам. Рисую в блокноте, черкаю, рисую снова.

Надо просто отменить это все. Сделать так, будто никакой Охоты не было. И тогда как будто бы меня не будет тоже, не будет ни дороги, ни следов, и никто никогда меня не найдет, и никто никогда меня не увидит, и все то, что должно было быть твердым, станет несбывшимся.

У меня должно получиться.

У меня не может не получиться.

– Поразительно. Просто поразительно! – сказал мастер Ламба и захлопал в ладоши. – У вас, очевидно, природное чутье к материалам! И что же было дальше?

– Перебралась через реку. Нашла попутку. Как-то так.

– Поразительно, – снова повторил мастер и надолго замолчал, уткнувшись в мои рисунки.

Когда я сбежала, я была здорово не в себе. Все внутри дрожало то ли от страха, то ли от предвкушения, то ли от чего-то еще; я и помню это время не как связную историю или кинофильм, а как набор беспорядочных смазанных кадров. И первый свой артефакт я делала так же: суетливо, бездумно.

Счастье еще, что не покалечилась.

Ламба сказал: «Чутье», – но, по правде, тогда в моем изделии было куда больше случая, чем чутья. И слова я слепила как придется, и в глагольных формах натворила ерунды, и на окаменелое дерево повесила как морок не запах даже, а неуклюжее его подобие. Но случилось как случилось и получилось как получилось.

Рассказывая, я набросала на листах каких-то углов, каких-то схем, и теперь мастер разглядывал их, выложив пенсне на стол и практически уткнувшись носом в бумагу. Потом запрокинул голову к потолку, прикрыл глаза и сидел так, о чем-то размышляя. Потом сел ровнее и уперся взглядом в стену, перебирая пальцами какие-то невидимые узлы.

– Можно мне все-таки чаю? – неуверенно спросила я.

Но мастер только махнул мне рукой куда-то в сторону шкафа.

Так мы и сидели: он пересчитывал что-то в своем воображении, а я подперла подбородок кулаком и наблюдала за одинокой, невесть как дожившей до глубокой зимы мухой, жужжащей под светильником.