Мастер Ламба, с которым мы до этого вели скудную переписку по поводу моего артефакта, – я писала ученические пояснения, а он присылал в ответ книги с закладками, – оказался сухопарым смуглым мужчиной, лысым и без бровей. Будто компенсируя нехватку волос, он носил в ушах добрый десяток золотых колечек, а к рабочему комбинезону прицепил на булавке костяное пенсне с топорщащимися наверх дополнительными линзами. Когда я зашла, на правый глаз мастера было надвинуто прозрачное увеличивающее стекло с прокрашенной по нему тонкой разметкой в виде концентрических кругов с рисками, – видимо, для огранки камней или чего-то в этом роде.
Правда, никаких камней он не огранял. Мастер сидел на высоком табурете, поджав под себя ноги в разношенных кедах, жевал печенье и прихлебывал что-то прямо из носика чайника.
– О, добрый день, добрый день, – жизнерадостно сказал он, подскочил и затряс мою ладонь. Затем оглядел с ног до головы и поправил воротничок моей рубашки: – Так это вы, юная красавица, та чудн
– Здравствуйте, – неловко ответила я.
Вороны представлялись мне довольно серьезными, тяжелыми птицами, но повадки у мастера Ламбы были точно такими, как у всех прочих встреченных мною птиц: он оказался прыгучим, немного суетливым, чуть дерганым и ухмыляющимся только половиной рта.
Я ожидала, что я ему не понравлюсь. Что он станет ругаться и корить: за дурно сделанный артефакт, за опасные идеи, нарушения принципов и необразованность; по крайней мере, я сама наверняка отреагировала бы как-то так. Но мастер Ламба пришел в полный восторг.
– Чаю? Кофею? А может быть, – он разулыбался и шкодливо мне подмигнул, – вы не против чего покрепче?
От «покрепче» я отказалась; от чая, припомнив, как мастер пил из носика чайника – тоже. Ламба, суетливо подрыгивая ногами, забрался на самый верх угрюмого шкафа с потертыми дверцами, достал оттуда банку с растворимым кофе, сунул туда нос, закашлялся, расчихался и виновато развел руками:
– Кофий кончился.
Я никак не могла определить, сколько ему лет – хоть бы и примерно. Он звучал, как мой двоюродный дедушка, а лицо было гладкое и моложавое, с пытливо блестящими темными глазами. Лаборатория при этом выглядела так, словно в ней уже лет десять прибирались выборочно: экраны начищены до блеска, в книжном шкафу идеальный порядок, все провода аккуратными косами убраны в короба, зато пол подозрительно липкий, а натюрморты на стенах казались запыленными.
Мастер подтолкнул меня, как куклу, в стул за огромным квадратным столом с металлической столешницей, из которой росли две высокие лампы. Гостеприимство лаборатории включало в себя, помимо стула, металлический кувшин с холодной водой и глубокую чашу с сушками и карамельками.
– Идея совершенно восхитительная, – восторгался мастер Ламба, вгрызаясь в сушку, хрустя ею и засыпая стол крошками. – Не могу представить, как это могло бы прийти вам в голову! Чистое искусство! Поразительно!
– Спасибо, – помявшись, сказала я и неловко улыбнулась.
– Где вы учились? Кто огранил этот поразительный камень? Мы должны составить для вашего наставника письмо. Это приятно каждому учителю!
Могло показаться, что он издевается. Но нет: похоже, он говорил это совершенно серьезно, с одухотворенным, отеческим теплом на сияющем голом лице. На каждой фразе он немножечко подпрыгивал на своем стуле-насесте, и от этого дополнительные линзы на пенсне вздрагивали и шелестели, как перья в вороньем хвосте.
– Так удивительно, какими путями к нам приходят открытия! Вот подумайте сами: в столице сидит целый натуральный институт, в котором ученые мужи годами натирают подбородки и размазывают слезы по чертежам, но получается у них усредненное в вакууме
Я неуверенно кивнула, хотя никак не могла назвать себя лошадиной специалисткой. Арден предупреждал, что мастер Ламба «немного не от мира сего», но это, пожалуй, превзошло мои самые смелые ожидания.
– Вы же знаете тот очаровательный математический анекдот? Что мастер Апстен однажды опоздал на занятие и принял написанные на доске формулы за домашнее задание. Оно показалось ему сложным, но он с блеском с ним справился, а потом узнал, что то были нерешаемые теоремы. Легенда! Просто легенда! Расскажите мне, каково это – быть немножечко мастером Апстеном?
– Э-э-э…
– Ну что же вы стесняетесь! Не бойтесь. – Он подмигнул. – Я совершенно не кусаюсь, фи! Я все-таки человек науки. И хочу услышать решительно все!
Я сглотнула. Отчаянно захотелось чаю, чтобы утопить в нем лицо и краснеющие уши.
Говорят, похвала даже кошке приятна, – а это кое о чем говорит; но одно дело мельком брошенное «молодец» и совсем другое – вот такие многословные, бурные речи с преувеличенными сравнениями.
