На обратном пути в город я достала найденный в метро листок бумаги и начала его снова изучать. Неожиданно цифры приобрели новое значение. Быть может, они обозначали дату? «17. 1 22». 17 января 1922 года. Конечно! Какой же идиоткой я была, что не подумала об этом раньше! Но в этом случае я должна найти местоположение Килморден Кастла, ибо сегодня было уже 14. Три дня. Слишком мало, когда даже неизвестно, в каком направлении его искать. Было уже слишком поздно, чтобы проявлять пленку сегодня. Я должна была торопиться домой в Кенсингтон, чтобы не опоздать к обеду. Мне казалось, что можно легко проверить правильность кое-каких моих догадок. Я спросила мистера Флеминга, был ли среди вещей убитого в метро фотоаппарат? Я знала, что он интересуется этим делом и находится в курсе всех подробностей. К моему удивлению и огорчению, он ответил, что никакого фотоаппарата не было. Все имущество Картона осматривалось очень тщательно в надежде найти что-нибудь, что могло бы пролить свет на это неясное и запутанное дело. Флеминг был уверен, что мимо внимания не прошел ни один пустяк. Моя теория дала осечку. Если у него не было фотоаппарата, зачем бы он носил в кармане рулон пленки?
На следующее утро я встала пораньше, чтобы поскорее проявить драгоценную кассету. Я очень нервничала и всю дорогу бежала. Достигнув наконец большой фотолаборатории на Риджент-стрит, я вручила пленку и попросила ее проявить.
Мужчина, окончив складывать в одну кучу большое количество фотопленки, взял у меня рулон. Он посмотрел на меня.
— Вы ошиблись, я полагаю,— сказал он, улыбаясь,,
— О нет, что вы, я уверена, что нет.
— И все-таки вы дали мне не ту пленку. Эта засвечена.
Я уходила, изо всех сил стараясь сохранить достоинство. Иногда приятно бывает думать о том, в каком идиотском положении может оказаться человек, но никому не доставляет удовольствия испытать это на себе. Когда •л проходила мимо одного из самых больших мореходных агентств, я неожиданно остановилась. В окне стояла прекрасная модель одного из кораблей компании, и на ней было написано крупными буквами: «Кенильверт Кастл». Дикая мысль вдруг пришла мне в голову. Я толкнула дверь и вошла внутрь. Я подошла к прилавку и проговорила прерывающимся от волнения голосом:
— «Килморден Кастл»?
— Семнадцатого выходит из Саутгемптона в Кейптаун. Вам первый или второй класс, мисс?
— Сколько стоит тот и другой?
— Первый класс — 87 фунтов...
Я прервала его. Это совпадение доконало меня.
87 фунтов. Это как раз величина моего наследства, Будь что будет!
— Первый класс,— сказала я. Теперь я действительно стала авантюристкой.
Это удивительная вещь, но я, кажется, никогда не найду покоя. Я человек, которому нравится спокойная жизнь. Я люблю свой клуб, люблю играть в бридж, мне нравится хорошо приготовленная пища, крепкое вино. Я люблю Англию летом и Ривьеру зимой. И у меня нет никакого желания участвовать в сенсационных происшествиях. Иногда у камина я с удовольствием читаю о них, но этим и ограничивается мое увлечение. Моя главная цель в жизни — всегда иметь удобства и комфорт. Достижению этой цели я посвятил немало времени и очень много денег. Но я не могу сказать, чтобы всегда этого добивался. Что-нибудь то и дело случается, если не со мной, то уж, по крайней мере, вокруг меня, и очень часто, несмотря на мое сопротивление, меня вовлекают в разные опасные и авантюрные происшествия. Я ненавижу это, На этот раз Гай Пагетт пришел ко мне в спальню с телеграммой в руке и с лицом, как у плакальщицы на похоронах. Это было сегодня утром. Гай Пагетт — мой секретарь, усердный, трудолюбивый человек, превосходный во всех отношениях, но я не знаю никого, кто раздражал бы так сильно. Уже очень долго меня мучает проблема, как отделаться от него. Но, к сожалению, вы не можете уволить своего секретаря за то, что он предпочитает работу карточной игре, любит вставать рано утром и вообще не имеет никаких пороков. Единственное, что примиряет меня с ним, это его лицо. У него лицо отравителя XIV века — примерно такие физиономии были у тех, кому Борджиа поручал свои темные дела. Я бы не возражал против него, если бы Пагетт не заставлял меня работать. Мне всегда казалось, что работа — это нечто светлое, легкое, ее нужно выполнять шутя. Я сомневаюсь, что Гай Пагетт шутил в своей жизни с кем-нибудь. Он все воспринимает очень серьезно. Вот почему с ним трудно жить. На прошлой неделе у меня возникла чудная идея послать его во Флоренцию. Он много говорил о ней и о том, как ему хотелось бы поехать туда.
— Дорогой мой,— вскричал я.— Вы поедете туда завтра. Я оплачу все издержки.
Январь — не совсем подходящий месяц для поездки, но для Пагетта это не имеет никакого значения. Я представил себе его, приехавшего туда, с путеводителем в руке с немым обожанием обходящего картинные галереи. Недельная свобода, купленная этой ценой, слишком дешевое удовольствие.
