Они направились туда, откуда пришли, прижимаясь друг ко другу спиной: один шел вперед лицом, двое других смотрели в разные стороны, выставив перед собой ножи. Один из них вдруг застонал и принялся креститься, пытаясь вспомнить хоть какие-то слова любой из молитв: на него надвигалась высокая фигура, покрытая белой простыней.
– Мама! – только и успел выкрикнуть он, как прямо из простыни вылез острый охотничий нож и вонзился ему аккурат меж ребер.
Двое выбежали во двор и побежали наутек. Они не видели, как следом за ними вышел на крыльцо хозяин усадьбы. Один из убегающих споткнувшись, казалось, о свои же ноги, плашмя упал вниз, разбив нос и подбородок, а второй, обернувшись на шум от падения, тут же получил пулю в лоб.
– Не надо, пожалуйста, – умолял тот, что упал, – пощади.
Лицо парнишки заливало кровью из разбитого носа, на вид ему было лет восемнадцать-девятнадцать, не более того. Те, остальные, были явно старше.
– Поживиться хотел? – спросил голос из темноты. – Ну что – поживился? Ты прежде, чем украсть у кого-то, заработай что-то свое, прежде, чем сломать чужое, построй собственное, прежде, чем силой с кем-то меряться, обуздай глупость. А, как глупость свою обуздаешь, то поумнеешь, и меряться уже не захочется. Ступай. И живи, как подобает человеку, а не зверью, с каким ты связался. Жизнь тебе дарует новую возможность, так не пренебреги же ею, не наплюй на нее в ответ за доброту ее к тебе. И забудь об этом месте. И о подельниках своих забудь. А то отыщу и… – он наклонился низко-низко, к самому уху парня и прошептал: – съем так же, как сегодня съем их.
Он не смог бы оберегать свой дом вечно. Не те наступили времена. Прогнозировать, писать дарственную, оставлять завещание – все это не сработало бы. Как бы не было жалко, но он собрал самые необходимые вещи, проверил надежность сокрытия подземных комнат, оставив в доступности лишь обычные погреба, и покинул усадьбу.
Пожилой мужчина с гладко выбритыми щеками, который назвался Прокофьевым Матвеем Демидовичем, пришел в простую русскую деревушку. За рубли он купил у одной вдовы дом, в котором жили ее родители, да пару лет назад один за одним померли. Матвей Демидович приехал на лошадке с телегой, в которой лежали сундуки с его вещами. Что-то дед Матвей, поговаривали, в лесу прикопал, а что-то под койкой прятал. Слухи разные ходили, а сам дед Матвей рассказывал детишкам местным, что был у него когда-то богатый дом. Рассказывал и о странствиях своих, и о том, как на охоту с влиятельными некогда персонами ходил. К слову, на охоту Матвей Демидович продолжал исправно ходить всю свою оставшуюся жизнь: ружей у него было предостаточно, и мальчишки деревенские часто бегали к нему поглазеть на них. И всегда-то с охоты Демидович возвращался с добычей да соседей угощал мясом парным.
А затем пришла война. Мужчины из деревни ушли на фронт. Дед Матвей к тому времени уже давно разменял восьмой десяток – по душе ему пришлась такая старость. В деревне его уважали. Разумеется, никто не догадывался, отчего же он так часто выбирался на охоту, как не догадывался и о темной стороне столь необычного и продолжительного прошлого в жизни Матвея Демидовича. Но это было и неважно. На этот раз травы, о которых он когда-то узнал от Игоря, ему не понадобятся, и он это понимал. Он ждал неизбежного. И оно наступило.
Он защищал людей, сколько мог. Но их было слишком много. Это были не монголы со стрелами и кинжалами, это были немцы с самым современным огнестрельным оружием и артиллерией.
Его бросили на самый низ. Сверху крепкого, хоть и не молодого тела деда Матвея фашисты свалили груду голых тел других жителей деревни, среди которых мужчин практически не было… А на утро пошел дождь. Сделав первый вздох, он захлебнулся и попытался откашляться: под телами на земле уже скапливалась дождевая вода, смешанная с кровью и грязью. Он рычал, он хрипел, он кричал, он плакал, выбираясь из-под кучи.
Это был один из самых жутких рассветов в его жизни. Он привык к смерти, привык постоянно иметь с ней дело, привык как принимать ее, так и предавать ей других. Но этим утром он возненавидел ее так, словно встретился с ней впервые. Почти всегда ему удавалось спланировать как свой уход, так и свое возвращение. Однако теперь все было иначе. Он понимал, что, вероятнее всего, в ближайшее время подобных пробуждений у него будет много. Сейчас наступило то время, когда его дар снова послужит не только ему. И кто бы что не писал о таких, как он, в книгах, его волновал не только голод. Да, без поедания человеческой плоти, человеческих сердец, он не будет так силен, но так он живет уже много веков, и совесть его за это уже давно не терзает.