Найти жертву было не сложно: пиво, как и водку, продавали на каждом углу, и желающие выпить за чужой счет там всегда имелись. Алексей угощал, а сам лишь делал вид, что пьет. Затем он предлагал продолжить «общение» где-то подальше от городской суеты, покупал выпивку и уводил жертву вглубь парка или в лесополосу за городом. Там Алексей, идя позади пьяной жертвы, перерезал ей горло. Делал он это небрежно и не сильно глубоко, чтобы жертва еще какое-то время была жива – он хотел видеть процесс ухода жизни из живого тела. Затем он сбрасывал труп в ближайший овраг и затихал на несколько месяцев.
Но однажды пожилой человек, которому Алексей перерезал горло, тем самым бессомненно лишив его жизни, пришел к нему домой на следующий день. Алексей побелел, когда открыл дверь и увидел того, кого вчера самолично же и убил. Мужчина был стар, но определенно очень даже жив.
– Сперва я тебе отомщу, – сказал тот с порога, – а затем ты мне поможешь.
Алексей помнил нож, что вонзился ему в горло. Он не успел ничего поделать: ухватившись за шею, он стал пятиться назад, круша все в своей квартире. А старик, довольно улыбаясь, шагал в его сторону и наблюдал за его предсмертной агонией так же, как сам Алексей вчера наблюдал за его. Последнее, что Алексей запомнил – это вкус чего-то теплого и соленого с привкусом железа во рту. А потом он проснулся. Лучи рассвета, пробившись сквозь грязный стеклопакет окна на четвертом этаже, светили на его лицо, капли высохшей крови стягивали кожу. Старик, вонзивший нож в его горло, сидел рядом и тем же ножом ел из банки консервированную кильку в томате, запивая ее водкой из граненого стакана, словно водой.
– Оклемался, – хихикнул дед. – Ты что ж это, дурень, себе удумал, а? На кой черт мне глотку перерезал?
– Ты же меня убил, – пробормотал Алексей, потирая свою шею.
– Убил, дурака ты кусок. Да только ты меня первый, если не забыл: того, этого… – дед провел большим пальцем по своему горлу. – В общем, слушай меня сюда, дубина. Дело было в войну. Помер я, причем жутко помер: сам лично видел, как кишки мои из брюха на землю вывалились. Снаряд неподалеку прилетел. Ну, думаю, пора мне. А рядом была девчушка-медсестра. Она чего-то кружила вокруг меня, пока снаряды летели, но я уже ничего не соображал. А потом глядь – а у нее у самой руку разорвало. Страшно было: девчушка есть, а руки нет – культя одна болтается. А эта окаянная все лезет мне помогать. Ну, думаю, что за дурочка самоотверженная? Я-то точно не жилец, а ей бежать надо: ноги-то на месте. В общем, эта девчонка меня всего из своей культяпки кровью и залила. А потом второй снаряд прилетел. Голову ей, бедняжке, оторвало полностью… Дальше не помню ничего. А когда очнулся – лежу я: целый и невредимый, а рядом ее тело: изуродованное и без головы. Осколками она была изрешечена вся. А я цел. Это я теперь понимаю, что она мне тогда своей крови успела дать, а сама не удрала. Без руки бы прожила. А вот без башки-то… Я перекрестился и сбежал, думая, что меня только контузило, а все, что помню – то привиделось. Дальше всяко-разно, но перебивался. А после войны пить начал. Когда первый раз в петлю полез, то на следующее же утро понял, что что-то не то. Ну, а кому жить так захочется? Мне семьдесят семь лет, жена и дети погибли в войну, внуки, если и живы, то уж точно меня уже не признают. Зачем мне такая жизнь? Просыпался в удавке и душился заново я несколько раз: уж не упомню точно, сколько. Понял, что болтаться так могу вечность, и каждое утро раскачивал веревку, пока однажды на рассвете не проснулся на полу с петлей на шее. Это была крыша заброшенного дома. Меня бы там никто не нашел. А затем я стал пробовать жить наново… Да только жрать хотелось постоянно. Жрать-то не абы что, а человечинку… Ну не умею я убивать! Ну тошно мне делается. Я пробовал воровать трупы из морга. Блевал только от них. Потому-то и стал запивать все водкой. Эх, не скажу, что пьянею от нее особо… Но уж получше кваса да кефира будет.
Алексей слушал внимательно и молчал. Он хотел бы решить, что перед ним сумасшедший дед с пропитыми мозгами, однако он сам лично этого деда два дня назад отправил на тот свет, а тот вчера оттуда вернулся и порешил самого Алексея.
– Чего ты от меня хочешь? – спросил он.
– Смышленый, – улыбнулся старик. – Убей меня. По-настоящему, а не тот детский сад, что ты мне устроил в лесу. Ты потом не пропадешь, ты любишь убивать, это видно. С голодухи с ума не сойдешь, как я. Поэтому я тебя и сделал таким же.
– Как тебя убить?
– Чтобы я сдох окончательно? – старик рассмеялся. – Та сестричка, которая меня, того не желая, своей кровью напоила, погибла, когда ей голову отсекло… Она, видать, давненько была такой. Не знаю, ела ли она человечину, пила ли кровь, но тело ей посекло знатно. Головы не было совсем. А потому, думаю, ты должен мне отсечь голову и, на всякий случай, вырезать сердце – из ее сердца торчал огромный кусок снаряда. А то буду на утро, как курица без башки людей пугать, – дед снова стал смеяться.
– А что будет со мной? – спросил Алексей.