— Я была дома. Когда перестало лить, открыла окно — и увидела кое-что на траве.
Она сняла с плеча холщовый мешочек, достала оттуда мутную пластину со сколами и протянула мне:
— Предвосхищаю ваши вопросы — это именно та стынь-капля, которую зимой забрал дознаватель. Я уверена на все сто процентов.
— Ничего не понимаю, — признался я. — Власти решили её вернуть?
— Нет. Готова поспорить — её подбросили мне русалки. Как в прошлый раз.
— С какой целью? И вообще, извините за прямоту, но всё это звучит слишком странно. Вы рассуждаете о сказочных существах как о чём-то само собой разумеющемся. Словно они не просто реальны, но и спокойно гуляют у нас под окнами. Шли мимо, оставили на травке стынь-каплю…
— Не извиняйтесь, Всеволод. Я бы на вашем месте тоже решила, что всё это — дурацкая выдумка. Но прошу вас, позвольте рассказать по порядку. Если всё равно не поверите, я уйду и больше не буду надоедать.
— Что ж, Лиза, я весь внимание.
Она говорила долго. Старалась не отвлекаться, сосредоточивалась, сдерживала эмоции, но те прорывались снова и снова, расплёскивались как вода из переполненного ведра; в такие минуты сквозь маску взрослой серьёзной барышни проглядывала испуганная девчонка, которую некому защитить. И чем больше я слушал, тем меньше оставалось сомнений в том, что рассказ правдив. Он имел слишком горький привкус, чтобы оказаться банальным розыгрышем. Да и, положа руку на сердце, кто стал бы с таким усердием разыгрывать похмельного стихотворца?
Сначала она рассказывала о том, что происходило с ней лично, затем последовала история магистра и ротмистра. Когда Елизавета умолкла, я долго ещё сидел, обдумывая услышанное и пытаясь определиться, с каких вопросов начать. Видя мою заминку, она сказала:
— Теперь, когда русалки снова про меня вспомнили… Покоя уже не будет, пока я не разберусь во всём, начиная с самых истоков.
— То есть?
— Надо выяснить, почему русалки вообще грызутся с людьми-осколками. Как возникла эта вражда? Хорошо бы заглянуть в прошлое…
— Да, неплохо бы, — хмыкнул я. — Вы, я смотрю, на мелочи не размениваетесь.
— Ага, губа у меня не дура, как сказал бы Митяй… Но прошлое иногда открывается, я это знаю точно! Я ведь упоминала, как мой учитель ходил к старухе-гадалке? По его мнению, картинки во время сеанса были реальные, из древних времён…
— И теперь вы хотите сходить к той гадалке сами?
— К ней — не получится, её же убили.
— Гм, действительно… А к её коллегам по ремеслу?
— Я пробовала — ещё до того, как стынь-капля ко мне вернулась, просто из интереса. Другие гадалки так не умеют. Да, Всеволод, заглянуть в прошлое через карты уже нельзя, к сожалению. Нужно как-то иначе. Вот поэтому я надеюсь, что мне поможете вы.
Этот логический переход стал для меня сюрпризом — я посмотрел на Елизавету с недоумением. Она, несколько смутившись, принялась объяснять:
— Может, конечно, мои рассуждения — просто глупость, и всё-таки… Помните вчерашние разговоры об информационной оболочке планеты? Если в ней и правда хранятся сведения обо всём, что происходило… И если бы вы могли туда заглянуть и выудить… Вы же поэт, у вас особый талант…
— Лиза, — сказал я мягко, — мне очень жаль вас разочаровывать, но… Вчера за чаем — это был просто трёп. Даже Светлана, пылкая энтузиастка, признала, что та чудесная оболочка — просто гипотеза, хоть и модная…
— Всеволод, даю вам честное слово — я вовсе не наивная дура, которая верит во всё подряд. Но сейчас я готова ухватиться и за соломинку.
— Ну хорошо, допустим, что оболочка действительно существует. Как вытащить оттуда что-то конкретное? Лично я — понятия не имею. А вы?
Елизавета встала и взволнованно прошлась взад-вперёд; её каблучки легонько стучали по дощатому полу. Подойдя к окну, она с полминуты смотрела в небо, потом сказала:
— Я тоже не знаю точно. Но чувствую — возможность должна быть! Намёки мерещатся мне повсюду, даже в стихотворении Ираиды… Как там у неё, погодите… "С бесприютным забытым прошлым резонируют мои мысли…" Хотя, конечно, её манеру трудно воспринимать всерьёз…
— Ага, — буркнул я. — Если вы разберётесь, что и как там у неё резонирует, то это будет научный подвиг. Только, пожалуйста, без меня.
Моё замечание вызвало улыбку у собеседницы:
— Не пугайтесь, Всеволод! Ираиду трогать не будем, она слишком эксцентричная. Я просто хочу вернуться к мысли о том, что все поэты ощущают нечто особенное… В той или иной степени… Не зря ведь утверждается, что склонность к стихам чаще имеют те, у кого есть дар менталиста, пусть даже крошечный…
— Ну, в общем, да, — согласился я. — Когда меня в вашем возрасте проверяли на колдовство, то так и сказали — способности есть, но мизерные. Использовать их в привычном смысле нельзя. То есть я такой… как бы это сказать помягче… недоколдун. Только и остаётся, что рифмовать всякую чепуху…
— Зачем же обязательно чепуху? — вкрадчиво спросила Елизавета. — Зарифмуйте историю русалок и их врагов. А я почитаю.
Она снова села напротив, положив на столешницу тонкие изящные руки. Её серые глаза смотрели серьёзно, без малейшей иронии, и я растерялся: