София как раз замешивала хлеб, когда Гидеон рассказал ей о Руфусе и индейцах, насмехавшихся над ним. Она сердито ткнула в тесто кулаком и вздохнула. Ну почему мужчинам непременно нужно ссориться из-за всяких пустяков, словно несмышленым детишкам? Неужели какой-то олень должен стать для них яблоком раздора? И почему бы индейцам не охотиться где-нибудь в другом месте, а не на поле Руфуса? Ведь олени водятся повсюду. Почему бы Анри не оставить Руфуса в покое с его честно заработанными деньгами, а не изводить кузнеца насмешками, ведь это привело к тому, что теперь эти двое отказывались работать друг у друга на поле? К тому же Анри вновь стал заводить разговоры о том, чтобы отвезти Китти во Францию. А тут еще Руфус поставил под удар их общую безопасность, и теперь индейцы могут напасть на них в любой момент.
Ох уж эти мужчины! София вновь принялась энергично месить хлеб. Она никак не могла решить, должна ли Китти ехать во Францию, если ей представится такая возможность. Приподняв комок теста, она с размаху плюхнула его обратно и поинтересовалась у Гидеона, как там поживает Кейтлин. Она знала, что подруга чувствует себя несчастной; однажды она как на духу выложила Софии все свои опасения насчет Рианнон. София заметила, что в тот последний раз, когда Кейтлин поднялась на гору, дабы нанести ей визит, она выглядела ужасно: под глазами подруги залегли темные круги, а некогда румяные щеки посерели и ввалились. Но дело было не только в Рианнон, хотя Софии хотелось схватить девчонку за плечи, хорошенько встряхнуть и сказать: «Посмотри на свою мать! Будь с нею поласковей!»
После рождения Кадфаэля Кейтлин схоронила одного за другим троих мертворожденных младенцев на маленьком кладбище позади сада. «Господь дал, Господь и взял», – шептала она помертвевшими губами всякий раз, когда маленький сосновый гроб, на изготовление которого у Мешака уходило совсем немного времени, опускался в сырую землю. Она крепко держалась за руку Софии, и лицо ее напоминало маску скорби. «Несмотря ни на что, я не должна роптать и жаловаться, Софи, раз Богу было угодно забрать их к себе. Да свершится воля Божья, – вздыхала Кейтлин и добавляла: – У меня есть Рианнон и мальчики». Однако ее дети и Гидеон уже давно не слышали, как она поет.
Гидеон сказал, что в конце осени Кейтлин ждет еще одного ребенка. София прикусила губу и вновь взялась за тесто. Новость встревожила ее. Роды у Кейтлин всегда протекали долго и тяжело. Возможно, Кейтлин была напугана? Так же, как и Софию, ее страшила перспектива рожать без помощи Зейдии.
Зейдия умерла вскоре после того, как шесть лет тому назад на свет появился Кадфаэль. Роды у Кейтлин, как и прежде, были тяжелыми, а когда все закончилось, Саския, София и Зейдия буквально валились с ног от изнеможения. Пожилая негритянка прилегла в ту ночь на свой тюфяк у очага, заявив, что слишком устала, чтобы отправиться к себе в маленькую хижину, которую построил для нее Анри, что дети утомили ее и что она больше не встанет. София тогда решила, что Зейдия рассердилась из-за чего-то. Старушка частенько бывала не в духе, но неизменно сообщала, что было тому причиной, когда ей приходила такая блажь. И то, что она легла спать у очага на своем прежнем месте, совершенно определенно было демонстрацией, вот только чего, Анри и София не поняли, хотя и долго спорили об этом шепотом. А на следующее утро обнаружили Зейдию окоченевшей: женщина умерла.
Они похоронили ее за садом, поставив надгробие из мягкого горного песчаника, на котором вырезали ее имя и цитату из Книги притчей Соломоновых: «Крепость и красота – одежда ее», выбранную Кейтлин. София спросила себя, а понравилась бы Зейдии эта эпитафия или же она вызвала бы у нее очередной приступ раздражения.
А потом София стала опасаться, что смерть Зейдии оставила ее с Кейтлин беззащитными перед опасностями деторождения. Когда сама она была беременна сначала Джорджи, а потом и Шарлоттой, гнетущее беспокойство, снедавшее ее, усиливалось день ото дня, да так, что она не могла спать по ночам. С рождением каждого ребенка ее все сильнее охватывал ужас при мысли о том, что она может умереть, как когда-то ее мать, оставив детей на ненадежное попечение Анри.
Однажды теплой весенней ночью, перед самым рождением Джорджи, на небе взошла полная луна, заливая все вокруг ярким серебристым светом и подчеркивая глубокие тени. Младенец яростно толкался у нее в утробе, и София никак не могла заснуть. Она лежала без сна, предаваясь фантазиям, что часто нисходят на страдающих бессонницей женщин в лунную ночь. Она тихонько встала с постели, надела башмаки и направилась через сад к могиле Зейдии. По дороге она сорвала цветущую ветку яблони и, с трудом опустившись на колени, положила ее на могильный холмик, попросив у Зейдии помощи.
