А порою видны были и другие — неподвижные, будто мёртвые, лежащие на полу. Их лица покрывала помада — толстым слоем, будто они ели варенье прямо из банки. Кто-то из них был почти раздет, кто-то — избит. Но они лежали и не двигались. С их неподвижных губ тихонько капала на паркет слюна.
А в зале не осталось никого. Музыканты собрали вещи и ушли, забрав положенную плату еще до начала мероприятия. Слуги тишком проникли в комнаты господ, уборщики допили всё, что не допили гости, и… Зал опустел.
В нем медленно догорала последняя свеча. И становилось темно.
Но, постойте! Если бы кто-то в этом декадентном безумии вдруг принес свет, то он бы увидел, как через центр бального зала, минуя перевернутые стулья и бесцеремонно наступая на осколки хрустальных фужеров, идет мальчик. Худощавый, высокий, давно не мытые волосы длинною в ладонь, на правой кисти и щеке старые, давно зажившие шрамы. А следом за ним семенит еще один — маленький деревянный человечек. Примерно по колено мальчику, подвижный и гибкий, как кошка.
Мальчик твёрдым шагом пересек весь зал и остановился у огромного зеркала, занимавшего всю стену. Последние отблески свечи плавно таяли во тьме задернутых штор. Мальчик — Лондон! Ну конечно же, это был он! — остановился и посмотрел в зеркало. Он долго ждал на улице, пока эти люди натанцуются и уйдут куда-то по своим делам. Потом было небрежно приоткрытое окно, какая-то возня на полу — какие-то мужчины и женщина между ними — всё это он миновал буквально за один миг и вот, теперь он стоит там, где все еще слышно эхо последнего танца.
Зал — огромный. Одна стена занята окнами с резными рамами. Высокие, больше двух метров в высоту. Все они закрыты тёмно-бордовыми, с тяжелыми золотыми шнурами, портьерами. Противоположная стена — две двери по краям и редкие зеркала между ними. Третья стена — сцена. Четвертая — огромное зеркало, составленное из нескольких монументальных частей.
А над всем этим — тяжелая, подавляющая, яркая люстра на сотни свечей.
Лондон встал напротив своего отражения и стал ждать. Последняя свеча почти погасла и комната быстро стала погружаться во мрак. Тогда мальчик подошел вплотную к зеркалу и поднял едва заметную во мраке сломанную свечу, она лежала как раз у плинтуса. Он неторопливо приблизился к тускло светящемуся канделябру и зажег ее. Огонь мгновенно перепрыгнул на новый фитилёк, тут же забыв о старом — Лондон успел в самый последний момент.
Мальчик обернулся и медленно подошел к зеркалу. Иррах встал рядом с ним и взялся одной рукой за штанину своего хозяина. Ореол света вокруг свечи почти не давал ничего разглядеть. В какой-то момент Лондону начало казаться, что от огня стало, наоборот, темнее. Однако он все равно встал в шаге от огромного, во всю стену, зеркала и посмотрел на свое отражение. Грязное и пыльное отражение.
Лондон медленно протянул свечу вперед, не моргая глядя в глаза мальчику по ту сторону стекла. Он всегда верил в то, что
Еще бы! Ведь дети видят больше, чем взрослые. И кто сказал, что то, что видят
Прошла минута, а за ней — еще одна. И еще.
Лондон всё еще протягивал свечу
Лондон понял, что время пришло. Медленно и четко, высекая каждое слово, он произнес выученное у ведьмы заклинание перехода:
— Я иду вперед
Вдвое больше,
Чем назад.
Время застыло,
Остались лишь мертвые стрелки часов!
Вернусь,
Чтобы начать всё с начала.
Вдвое больше,
Чем назад!!!
Выкрикнув последнее слово, Лондон на миг увидел, как в ужасе распахнулись глаза его отражения, и шагнул в стекло.
Стекла не было, не было и отражения. Но было странное ощущение, будто он вдохнул, сделал шаг, но воздух остался на той стороне, и лёгкие его опустели. Снова вдохнул и увидел отшатнувшуюся в ужасе тень — всё, что осталось от его собственного отражения. До уха мальчика донесся слабый крик: «Ты об этом пожалеешь!» и всё затихло, тень исчезла, Иррах и Лондон остались одни.