Высокий, чуть седой, мистер Кода активнее вгрызся в струны смычком. Резче! Чётче! Еще! ЕЩЁ!!!
И люди вели свои танцы…
Перерывов между танцами больше не было. Люди больше не хотели останавливаться, они буквально выли от желания танцевать. Они исступленно сучили ногами и махали руками, они прыгали и скакали, рассекая зал неровными линиями, шныряли вперед и назад. Они были счастливы, но понимали, что хотят
Шампанское текло рекой. Смех перерастал в визг. Разлетелся по залу крик: полночь! Снимайте маски! Долой маски!
И все принялись гоготать и визжать, показывать языки и кричать: долой! Маски долой!
Дамы лезли руками в лица кавалеров и срывали маски со своих партнеров. Срывали, но только лишь за тем, чтобы обнаружить…
Она тоже подхватила клич — маски долой! Была уже полночь!
Хотя часов здесь и не было.
Она протянула руку к лицу мистера Лиса и схватилась за яркий картон, оклеенный мехом. Она пыталась представить, как он выглядит. Такой статный, такой сильный… она чувствовала, как его тело бугрится мышцами, а член буквально втыкается ей в низ живота!
Она схватилась за маску и рванула ее на себя. Нить, прижимавшая картон к лицу ее партнера, лопнула. Маска отлетела прочь, ее тут же затоптали другие танцоры. Громко стенала и визжала музыка, трубы оглушительно ревели, струнные будто хохотали над тем, что открылось ее взору.
Сорвав маску лиса с мистера Лиса, она увидела, что под нею — такой же рыжий мех. Только он теперь покрывает всё лицо ее партнера. Высокий, статный, сильный, он поводил острыми ушками с черными кисточками и игриво смотрел на нее, приоткрыв пасть в звериной усмешке. Она видела остренькие зубки в его рту и… о боже, как же она его хотела! Сильнее, чем дальше танцевать! Сильнее, чем когда он был в маске! Она схватила его за мех на голове и притянула к себе, впившись губами в его пасть. Он ответил её тем же. По их лицам тонкой струйкой потекла кровь.
А вокруг этой пары… мужчины, носившие маски котов, становились котами. Теми же высокими, красиво одетыми людьми, но с головами котов. Маски львов обратились львами, собак — псами.
Повсюду в зале выли волки, шипели барсуки…
— Да, вот это хорошо! — услышал мистер Кода. Глаза его будто застилал туман. Будто молочная пелена затмила его разум, не оставив в нем ничего, кроме музыки. Той музыки, которой он жил всю свою жизнь. Он резко дергал смычком, чувствуя, что так надо и надо именно так. Что это — хорошо! — Да, вот так, дааа… — сладострастно простонал кто-то из его коллег. И мистер Кода подхватил это слово: — Даа…
А люди… больше не танцевали. Кто-то еще сохранял видимость движения по залу, но только те, кто еще не успел снять маски. Те же, кто их снял, буквально пожирали друг друга в страшных поцелуях. Кто-то уже разделся и совокуплялся прямо на полу. А кто-то попросту поднял платье, даже не став утруждаться раздеванием.
По двое, по трое, все на одного, все на одну… на полу, на стенах, на столиках, на стульях…
Только зеркало было неприкосновенным.
Даже музыканты — и тех повалили, вплели в клубки, против воли вырвав инструменты. Мистер Кода, придавленный двумя людьми, полз, сжимая в руках смычок. Он видел впереди свою виолончель. Ему нужно было лишь добраться до нее, лишь провести смычком по струнам… еще метр… еще…
Кто-то с размаху упал на него и задергался. Позвоночник Коды не выдержал и сломался.
— Чёрт, а у этих ребят хороший ритм! — пробормотал мистер Кода. Ноги его онемели и больше не двигались. Ну и что! Зато рукой он дотянулся до вио…
Чья-то нога с каблуком резко опустилась на шею музыканта и он затих навсегда, так и не осознав, что его последней нотой, сыгранной при жизни, был какой-то хилый диссонанс, случайно исполненный при падении на пол.
Страсть рвалась из людей. Она разрывала их на части и те, кто еще десять минут назад зажигательно танцевал по залу, теперь ощущал, что им надо выплеснуть накопившееся внутри. Они выли и рвали свою одежду, всё агрессивнее нападая на партнеров. Но одежда закончилась и люди принялись рвать друг друга, себя. Потекла кровь.
Зал заполнился воем. Рты, ногти, пальцы и руки обагрились кровью. Кровь капала на паркет, собиралась в лужи и текла, текла к зеркалу у стены.
А достигнув его, бесследно исчезала. Зеркало едва заметно, будто в возбуждении, вибрировало.
А потом всё затихло. Последний из танцующих прекратил подавать признаки жизни. Смолкла музыка, не слышны были больше стоны и крики, не было и звериного рычания или змеиного шипения, не было и сладострастных стонов. Осталась лишь тишина, едва прерываемая кровью. Капавшей на паркет кровью.
Капельки, постепенно всё более редкие, медленно стекались в небольшие лужицы. Лужицы превращались в ручьи. Они неторопливо текли к стене, к зеркалу, поджидающему их. Достигали зеркала и втягивались в него, будто дело происходило в замедленной съемке.