Карлица ничего тому не ответила. Она лишь вновь рассмеялась (и Лондон был готов поклясться, что ей будто вторил целый сонм других голосов) и переползла на грудь лежащему теперь на спине циркачу. Кровь из ее многочисленных ран сочилась тому на белоснежную рубашку.
— О нет, только не опять… — захныкал импресарио. Он закрыл лицо руками и разразился слезами.
Лондон не знал, как ему поступить. Это явно была давняя вражда. Может, и не вражда даже. Очевидно, мёртвая карлица — это мстительный дух, преследующий импресарио уже долгое время, причем. Зная характер этого циркача, мальчик даже не удивлялся тому, что видел перед собой — этот мужчина явно имел чёрное сердце, за что и расплачивался сейчас. Чем он ей не угодил? Чем обидел при жизни? Может, он убил ее? Или повинен в ее смерти?
Мальчик не знал.
Мужчина лежал на полу и негромко стонал, карлица сидела на нем верхом и злобно щерилась, периодически заливаясь смехом. Они напоминали какую-то абсурдную карикатуру на конную статую: вместо сильного благородного жеребца — поверженный в пыль циркач, а на месте лихого седока — окровавленный дух крошечной женщины.
Оставив этих двоих решать свои проблемы самостоятельно, Лондон вновь пустился в путь, по пути наткнувшись на укатившуюся шляпу. Пожав плечами, мальчик швырнул головной убор, не глядя, в сторону растворяющегося во тьме сарая.
— Не моё это дело, Иррах, — негромко сказал Лондон так, будто деревянный человечек его о чем-то спросил или в чем-то упрекнул. — Я не знаю, этого мужчину. Да даже если бы и знал… Понимаешь, я чувствую в нем зло. Злобу, ненависть ко всему светлому, — мальчик вроде говорил со спутником, а вроде и просто рассуждал вслух. — Помнишь, мы встречали таких раньше? В лицо тебе улыбаются, а потом пытаются побить и навредить.
Иррах кивнул. Да, таких людей они встречали неоднократно на своем долгом пути.
— Я не хочу иметь с ним дел, — продолжил мальчик. — Если бы я прогнал эту покойницу, что с того? Циркач бы не пошел со мной, а если бы и пошел — зачем он нам? Я чувствую, что проблем было бы от него гораздо больше, чем пользы. К тому же, он явно тронулся умом. Зачем нам сумасшедшие, правда? — Лондон вновь посмотрел на Ирраха. Деревянный человечек молча кивнул. — Мы с тобой — здоровые, не сумасшедшие. Мы — нормальные. Нам не нужна такая компания! — уверенно заявил ребенок, совсем еще недавно угрожавший мучительной смертью одной ведьме.
Иррах вновь кивнул и молча продолжил путь. Его цели были просты — быть рядом с мальчиком, оберегать его, заботиться о нем. Остальное — не важно.
Мальчик спал и видел сны, и сны эти были ужасны. Нет, в них не было ни отвратительных монстров, ни жутких или мерзких тварей, ни видений запределья. Не висела над ним и угроза неминуемой смерти, ничего такого. Но сны эти были воистину ужасны, а ужасны они были лишь потому, что всё в них было хорошо: и уют, и комфорт, и
Но когда он проснется (а проснется он обязательно), всё это уйдёт. Уйдет тепло, уйдут голоса, уйдут и запахи, уйдёт такое забытое, такое желанное и недостижимое ощущение уюта и комфорта.
Мальчик был невысок — не выше сверстников. Умеренно круглощек и немного даже кудряв. Вид мальчик имел потрепанный жизнью: сколько раз он спал на земле? Когда он в последний раз хотя бы просто видел издали постель? Не счесть. Мальчик, ведомый чёрной целью, гложущей его изнутри, но отчаянно жаждущий любить и быть любимым. Сейчас он спал, свернувшись калачиком и из глаз его едва заметно сочились слёзы. Под головой у него лежала небольшая свернутая сумка, в которой он хранил свои нехитрые пожитки: немного еды, вода, какая-то сменная одежда, пара других мелочей. Рядом с мальчиком стоял единственный, кто все еще его любил — маленький деревянный человечек, зорко смотрящий по сторонам.
Стерегущий сон хозяина.
Единственный спутник Лондона, неизменно бредущий неподалеку от него. Что происходило в голове у помметри? Кто знает? Но главными движущими силами ожившей игрушки были любовь и преданность. Иррах смотрел на своего хозяина и думал о чем-то своем. О чем же? Может, о своей маленькой заплечной сумке? Может, о том, что у него было с собой небольшое лезвие от канцелярского ножа, которое стоило бы уже наточить? Очень удобный инструмент, когда дело доходит до перерезания пут и шнуров. Или чужих сухожилий на ногах. Взмах! И больше никто никуда не пойдет.
Но нет, думал Иррах о другом. Он смотрел на спящего и думал о том, что когда мальчик проснется, он снова будет рыдать, жалея себя, жалея всё то, что от него ушло и что у него забрали. Будет горько-горько плакать. Но не скажет ни слова — к чему? Кого ему проклинать? В чем был бы смысл криков? Вместо бессильной ругани, Лондон делал единственное, что мог — шел выяснить, кто и зачем убил его родителей.