Мужчина в кресле с ушами быстро свел колени, его взгляд расплылся. Выдохнул через рот и снова набрал воздуха в грудь, сделав резкий, глубокий вдох. Они поговорили. Теперь, когда он стал вспоминать, произнесенные обоими звуки показались назойливыми и резкими. Открыв глаза, он увидел новую партию бегунов, сосредоточенно готовившихся к старту. У пятерых — кроссовки с тремя полосками. У двоих — всего одна. Затем он пересчитал официальных лиц у ограждения. В этот раз — только четверо. Пересчитывая в третий раз, он задышал быстрее и поднял взгляд.
Некоторые слова не желали уходить из памяти.
Вновь посмотрел на экран, он опять начал болтать ногами. На этот раз половину программы он пропустил, встал с кресла и обхватил лодыжки. Услышав в коридоре шаги, он разжал руки и резко выпрямился. За этими занятиями его не поймали ни разу.
Лишь когда рябой сел рядом с ним, он пошевелил головой. Он позволил гостю провести рукой по своей спине и, как раньше, сосчитал, сколько раз. На этот раз его гость вел себя тише, чем обычно.
— Пойдем, дружок, — сказал он. — Поедем к Герману Мюллеру. — Затем он сжал его руку. — Пошли, Герхарт, кофе выпьем.
В первый раз за много лет Джеймсу показалось, что имя какое-то не то.
Лишь идя по тропе Штадтгартена, Брайан сообразил, что цветы, предназначавшиеся для могилы Джеймса, теперь стоят в кабинете заведующей Реман. После перерыва в экскурсии она вела себя гораздо сдержаннее, и это было заметно.
Через несколько минут они попрощались.
Вся затея оказалась напрасной. Ему так и не удалось ничего разузнать о Крёнере, или Хансе Шмидте, как он себя теперь называл. Ему так и не представилась возможность задать нужные вопросы. Попытка установить связь между финансовой поддержкой и ответами на вопросы полуличного характера была бы опрометчивым поступком. Удивленная фрау Реман мгновенно заподозрила бы неладное. А скоро это и до ушей Крёнера дошло бы. Брайану такое было не нужно.
В свое время он заглянет к рябому в гости.
В конечном счете визит в клинику был бессмысленной затеей. Напрасно потраченное время.
Уже на площади у парка Брайан, наклонившись, сорвал цветок — длинный, какой-то жалкий, похожий на крапиву и уже наполовину отцветший; выдрал он его с корнем, и неудовольствия сторожа парка это не вызвало. Он поправил лепестки. Невзрачное растение говорило о его тоске и намерениях лучше, чем любой букет.
Очередь на канатную дорогу ему показалась бесконечной. Кабинку покачивало, и его затошнило. Дурнота еще не прошла, когда он, следуя указаниям Петры, наискосок пошел к колоннаде по дорожке из брусчатки. Подобно некоему анахронизму, в склон холма врезались искусственные греческие колонны. Окружали их низкие стенки с металлическими перилами.
Несмотря на благие намерения, сооружение выглядело уродливым и запущенным. Унылая затхлость — атмосфера и предназначение этого места в высшей степени соответствовали друг другу.
В Германии военные мемориалы, как правило, не отличаются анонимностью. Гигантская угловатая колонна, стоящая внизу, служила тому превосходным доказательством. Со времен Первой мировой войны мемориал отдавал долг павшим, а часть колонны — из чисто практических соображений — осталась без гравировки. Пройдет всего пара десятилетий, и Вторая мировая война даст случай использовать предусмотрительно оставленное место. Можно было только надеяться, что больше места не понадобится.
Подобные памятники стояли повсюду. И общей у них была одна черта: по ним было абсолютно ясно, зачем их ставили. Поэтому Брайан удивился тому, что, даже обойдя колоннаду несколько раз, не нашел нигде даже какой-нибудь мелкой латунной таблички или любого другого указания на причину возведения этого сооружения или на присутствие захоронения.
Сев на корточки, он долго отдыхал, уперев руки в бедра. Затем опустился на колени и взял горсть земли.
Влажной и темной.
Ровно сорока пятью минутами ранее тот же путь наверх проделала широкая и тяжеловесная фигура.
Шагая по зарослям, Хорст Ланкау дышал с трудом. В последний раз он был здесь по меньшей мере пять лет назад, а до этого — очень давно. Эти колонны повидали немало мгновений любви. Если бы Ланкау вырос в городе, он бы наверняка по-другому относился к этому месту.
Сейчас он его ненавидел.
Целых три лета его старшая дочь Патриция вздыхала по юноше, чья семья, к несчастью, имела обыкновение проводить пару недель своего скромного отпуска в кемпинге к югу от Шлоссберга. От хлопающих на ветру палаток сладкая парочка, очевидно, взбегала по лестнице от ворот Швабертор и шла дальше по тропинке к греческим колоннам, где теперь оказался Ланкау.
Третье лето, проведенное вместе с его дочерью, стало для юноши последним во Фрайбурге — больше Патриция о нем не заговаривала.
Ланкау застал любовников на месте преступления. Так сказать, со спущенными штанами, и с тех пор парень вряд ли сможет что-нибудь подобное сотворить. Ланкау это дорого обошлось, но родители парня удовлетворились возмещением ущерба.
Этот глупец хоть образование получит.
