В соседние камеры так никого и не подселили: я и был тем самым последним в этом году приношением в жертву. Меня ловко заманили в липкие сети, а я и не распознал капкана. Разум сгущался в неопределенную серость, я карабкался и падал, теряя последние нити самообладания и способность соображать, ждал своей смерти в полной прострации, не веря, что это происходит наяву, со мной, во Франции, в XXI веке. Я рвал на себе волосы от досады, мне вспоминались все эти счастливые лица, смеющиеся девушки, пританцовывающие перед ними парни. Добрые с виду ребята оказались психами. Часами напролет я горевал, кричал и даже молился, уверенный, что скоро за мной придут и что для меня уже смонтирована кукурузная фигура.
Гореть заживо – самая страшная смерть. Когда от гибели уже не уйти, остается только выбрать финал. Я перестал пить воду, не различая уже сон и бодрствование – настолько был истощен. Можно было разбить голову о стены: это я отложил на момент, когда за мной придут. Надежда еще теплилась, что я им нужен для чего-то иного. Умереть здесь означало навсегда исчезнуть. Я думал о родителях и поэтому еще жил. Странно, но мне было жаль отца больше, чем мать, когда они поймут, что я пропал без вести. Ведь это он потерял всю семью из-за религии.
Когда прошло еще три дня с момента, как я перестал пить, умирая от обезвоживания, послышались шаги. Я даже не повернулся, просто не верил, что это не гора снова играется звуками, обманывая меня. Но затем лязгнул замок, ржавая решетка заскрипела, луч фонаря пробежал по мне, лежачему грязному полутрупу, завернутому в вонючие тряпки, обросшему и исхудавшему. Кто-то засопел, прокашлялся от вони в моей темнице. Я был практически без сознания, притворяться мертвым не представляло труда. Голос коротышки Леона я узнал сразу:
– Тащите его наверх, можете даже не связывать, только рот залепите.
Меня подняли два человека, проверили пульс, заклеили рот лентой. Видимо, наступила ночь. Меня вели на кострище.
Тяжелый люк над головой открылся, и меня ослепило солнце даже под крышей молельни. Впервые за долгое время я увидел свет. Меня усадили за стол, на который я положил голову от бессилия. Леон произнес:
– Вы оба свободны, покиньте нас.
Мы с Леоном остались вдвоем в молельне. Община, надо полагать, работала в поле. На столе были еда, вода, полотенца. На моем лице отражалась смесь ярости и усталости.
– Никто тебя в лес не потащит, если ты об этом, так что поешь.
Я не стал ломать комедию, сдался сразу, накинувшись на курицу исхудавшими, как у узника концлагеря, руками. О побеге я и не думал – чтобы в моем состоянии пробежать километры по лесу быстрее десятков сектантов, пышущих здоровьем, не могло быть и речи.
– Ну, как тебя угораздило? Зачем следил за нами?
Я отмалчивался на все вопросы Леона, пока он не сказал:
– Элиуд, проклятый псих, запер тебя, а пастырю сказал, что я увез тебя с собой в Париж на задание. Пастырь хотел, чтобы ты в городе отработал долг перед общиной за свой шпионаж в лесу и проживание с нами. Он думал, ты со мной. Меня все это время не было. Сегодня я вернулся из Парижа, и пастырь понял, что ты пропал. Элиуд долго не отпирался, сказал, что наказывает тебя Чистилищем. Так называется место, где ты пробыл двадцать два дня. Туда никто не спускался, потому что мы думали, что темница пуста. Всех узников ведь уже познакомили, так сказать, со священным огнем.
Слушая все это, я наконец не выдержал:
– Пошел ты! Пошли вы все! Думаешь, я поверю в эти бредни! Я три недели гнил там, в выгребной яме в собственном дерьме! Чтоб вы сдохли все разом, сектанты проклятые!
Коротышка тяжело вздохнул, сложил руки в замок за спиной, начал ходить по комнате и иногда во время разговора поглядывал в окно. Меня пробирала ярость от его беспардонности и простоты.
– Адам, эмоции не помогут. Ну, посидел ты немного взаперти, с кем не бывает! Такое закаляет характер, открывает новые силы, заставляет ценить свободу. Считай это опытом. После такой насыщенной жизни здесь, в кругу любящих товарищей, в центре внимания, да еще с нашей Евой – он подмигнул – разве это большая плата? Кстати, насчет Евы: она ничего не знала о твоем заточении. Не вини ее, она, как и я, работает в Париже, только она приводит новых последователей сюда, в «Последнюю надежду», через обман, приманивание, а я силой привожу врагов в Чистилище. Она – словно липкая лента для насекомых, я – капкан для зверья покрупнее.
Когда Ева узнала час назад, что ты все это время был в недрах нашей горной системы, она, к моему удивлению, рвала и метала – кричала, чтобы Элиуда выгнали или убили. Такого за ней не наблюдалось, – подмигнул Леон, – похоже, наша «приманка» на тебя сама запала. Ее на время утихомирили, сейчас она с пастырем у него в доме, я скоро пойду подменю его, а он придет к тебе кое-что рассказать, и ты будешь удивлен, поверь мне.