Я добрался до узника, запертого за решеткой, которая была встроена прямо в каменные стены. Темница была такой же крохотной, как помещение архива. Из нее фонило фекалиями и мочой. Внутри ничего, кроме ведра вместо туалета, не было. Мужчина лежал на полу, его одежда совсем потрепалась. В этих лохмотьях, судя по расцветке, угадывались кардиган от Gucci, брюки Savage и туфли Boss. На этом роскошь заканчивалась. Незнакомец был весь в синяках и ссадинах, его потрескавшиеся губы едва шевелились, волосы клочками торчали на голове. По всему было ясно, что лежит он здесь давно и что в прошлой жизни имел солидный достаток. Как и тот несчастный, которого сожгли на костре.
– Как вы сюда попали? – произнес я через решетку, наклоняясь к лежащей жертве.
Он был истощен донельзя, словно последние силы отдал на то, чтобы позвать меня.
– Я не представляю… как давно… меня держат взаперти в этой богом забытой яме.
Он начал судорожно кашлять, пытаясь остановиться. Я поискал взглядом воду или что-нибудь теплое здесь, снаружи, вокруг себя. В углу стояла швабра с вонючей тряпкой, на стене – самодельные полки, на которых были бинты, шприцы, какие-то медикаменты и консервы с едой.
– Они не дают мне умереть… и не выпускают… Наверное, уже больше года. Здесь невозможно понять, сколько прошло времени.
– Вы не видели, может, они где-то поблизости хранят ключи?
– Здесь еще две такие же зарешеченные камеры, может, там, дальше по тоннелю есть связка… Нас тут держат по трое, мы понятия не имеем, что у нас общего… Я последний выживший… Если не поможете, завтра меня куда-то уведут: еще никто не возвращался.
– Сейчас поищу, подождите немного.
В полной темноте, с севшим аккумулятором на телефоне, я шел наощупь дальше по тоннелю, обнаружил вторую и третью темницу, но ключей нигде не было.
Вдруг позади услышал быстрые шаги и увидел свет фонарей, обернулся… И меня ударили по голове чем-то тяжелым.
Я очнулся с сильной головной болью на холодной земле в полной темноте. Едва вспомнив, что произошло, резко встал и попытался сообразить, где нахожусь, шаря руками по стенам и предчувствуя худшее. Нащупав ту же решетку, за которую держался перед ударом, я сразу понял – меня бросили там же, где оглушили, только по ту сторону этой самой решетки. Это был Элиуд, больше некому. Его неукротимая ненависть ко мне пугала больше всего именно сейчас, когда я заперт в самом скрытом месте в мире. Скорее всего, меня посадили в камеру того бедняги, которого на моих глазах сожгли заживо. Сколько жертв гнили в этих стенах, дожидаясь казни? Я снова пытался побороть паническую атаку.
– Э-э-эй!!! – эхом разлетелся мой голос по тоннелям, едва добираясь до выхода к молельне. Мне никто не отвечал, даже узник в лохмотьях дорогого костюма. Его уже увели? Я что, был без сознания весь день? В кромешной темноте под горной системой невозможно было определить даже время суток, не говоря уже о количестве дней моего заточения.
Иногда я слышал приглушенный гул, словно попал в самые недра земли, глубокие пещерные пузыри в толще горы, которая удерживала меня. Лоб покрыла испарина, хотя здесь было холодно. Я не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть, пульс зачастил.
– Спасите!!!
Уже в сознании я провел в темнице по примерным подсчетам еще три-четыре дня, умирая от голода. За это время прошерстив руками каждый сантиметр своей тюремной камеры, не обнаружил ровным счетом ничего полезного, кроме специально оставленной кем-то десятилитровой бутыли воды и ведра, куда я ходил в туалет, когда еще было чем. На потолке были какие-то раструбы, через которые я думал сбежать, но на них тоже нацеплены решетки. Скорее всего, оттуда поступал кислород сюда, под землю – я чувствовал сквозняк, подставляя смоченный палец. Зарешеченная дверь имела довольно простую, крупную замочную скважину, был шанс вскрыть ее изогнутым гвоздем, и все дни своего заточения я только и тратил на поиски чего-нибудь полезного. Ладони стали моими глазами, которые, скорее всего, уже ничего не видели.
Каждый раз, когда мне казалось, что прошло примерно восемь часов – длина рабочего дня, я подходил к двери и отсчитывал прутья решетки, в такой темноте не было возможности даже царапать стены, оставляя пометки. Каждый третий прут означал минувшие сутки. Спал на сломанном деревянном поддоне – единственном предмете в темнице, схожем со шконкой. Сейчас бы я все отдал, чтобы вновь оказаться в прекрасной парижской цивилизации: опять задыхаться от выхлопных газов, выслушивать ругань нелегалов, шарахаться от вони бомжей, пробиваться сквозь уличные толпы туристов, бесконечные забастовки, присесть на веранде самого дорогого ресторана и рассматривать обеспеченных посетителей внутри, глупо завидуя их богатству.