Со мной не хотят иметь дела? Какое удачное совпадение: я с ними тоже не хочу иметь ничего общего! Я с удовольствием попросил бы уволить меня с должности их современника. <…> Возня вокруг моей книги меня раздражает. Но что же, по-вашему, позволить им все чернить? Или выискивать у меня то, что достойно их похвал?… Говорю вам, стена становится все толще. Говорю вам, ненависть вокруг сгущается <…> Мне не выдержать ни клеветы, ни оскорблений… <…> Я люблю свою страну куда больше, чем все они, вместе взятые. Они любят только самих себя.
До чего странная у меня судьба! Она неумолима, как лавина в горах, а я совершенно бессилен. За всю жизнь не могу упрекнуть себя ни в одном шаге, продиктованном ненавистью или местью, ни в одном корыстном поступке, ни в одной строчке, написанной ради денег. <…> Я подумываю, не сжечь ли мою книгу? (о «Цитадели», примеч. авт.) Если у меня украдут рукописи – не хочу, чтобы они валялись на их грязных кухнях. Горе моё выше моих сил <…> Ночами на меня наваливается тоска. По родным. По родине. По всему, что я люблю. <…> Нынче вечером мне хотелось бы вволю наплакаться. Мешает сознание того, что всё это смешно. Весь этот цирк… и это жульничество! У меня есть какое-то социальное чутьё. Я никогда не ошибался. Вот уже год, как я всё понимаю. Я… мне, конечно, плевать на себя, но я – это пятьсот тысяч. И я твердо знаю, что мои помыслы чисты».
Из другого его письма, от 10 января 44-го, адресованного Х: «Вина моя всё та же: я утверждал в Соединенных Штатах, что можно быть хорошим французом, настроенным антигермански, антинацистски, и не считать голлистскую партию будущим правительством Франции… За границей можно служить Франции, но не управлять ею. Голлизм должен стать оружием в борьбе, должен поставить себя на службу Франции. Но они негодуют, когда им говоришь это. <…> Я абсолютно уверен, что она (Франция) выберет их (голлистов). Из ненависти к вишистской мерзости. И по незнанию их сути. Вот бедствия времени, когда отсутствует всякая информация. Террора не избежать. И расстреливать при этом терроре будут во имя неписаного Корана. Худшего из всех.
Но я не поставил на службу им огромное влияние (по их мнению), которым пользуюсь. Я больше всех ответствен за их неудачу в Соединенных Штатах! Только из-за меня они до сих пор не в правительстве! Смешно до невозможности! Ничего себе формирование политических пристрастий! Мне это безумно льстит… Но этим и объясняется тяжесть досье, пухнущих у меня над головой».
Сент-Экзюпери болезненно переживал непонимание тех, кого считал достойными уважения, но если был уверен в своей правоте, оставался непоколебим, никогда не подстраивался к общему мнению, ради одобрения окружающих, никогда не шёл на компромисс с собой. «…Сент-Экзюпери, который оставался чист, ибо избегал кривых путей, имел право написать в одном своем письме: «Я никогда не был в разладе со своими принципами…»79
Антуан обладал необыкновенной стойкостью духа. «Я недорого ценю физическую смелость, жизнь научила меня, что такое истинное мужество: это способность противостоять осуждению среды. Я знаю, что, когда я фотографировал с воздуха Майнц или Эссен, от меня требовалось иное мужество, чем то, которое заставило меня вынести два года оскорблений и клеветы, но не свернуть с пути, подсказанного совестью», – писал он в письме корреспонденту (адресат неизвестен) из Нью-Йорка, 8 декабря 1942 года.
Тем временем война продолжалась. Генерала Шассена назначили командиром воздушной эскадры бомбардировщиков, которая базировалась на острове Сардиния. Шассен ходатайствует за Сент-Экзюпери и в результате получает разрешение назначить его своим заместителем.
16 мая 1944 года Сент-Экзюпери, наконец, получил разрешение на полёты. Но он не только солдат, защищающий свою родину, он – писатель-гуманист и ему сложно не созидать, но разрушать, сбрасывать бомбы на мосты, аэродромы, железные пути… Шассен знает об этом и понимает внутреннее напряжение Сент-Экса. Он содействует переводу друга в его родную разведывательную авиагруппу 2/33, которая базируется неподалёку. Для перевода Антуану необходимо получить согласие генерала Икерса. Сент-Экзюпери добивается его разрешения и направляется в родную эскадрилью.
Сент-Экс – лётчик-разведчик
Он рад возвращению, рады ему и лётчики авиагруппы, среди которых служили его старые боевые друзья: Гавуаль и Ошеде. Антуан воспрял духом, снова стал оптимистичным и весёлым, не смотря на смертельную опасность каждого вылета, на боли и недомогание. «Я нахожусь в военной опасности, самой обнаженной, самой неприукрашенной, какая только возможна».80
Длительные, до шести часов, вылёты в тыл врага, в одноместном «Лайтнинге», в кабину которого он едва помещался после надевания утеплённого комбинезона, изнуряли его израненное тело.
