Здесь объявился Ж. и произвёл на меня изрядное впечатление, хоть я терпеть не могу… Всех этих королей наркотиков, преступного мира, чёрного рынка. Но зримый успех клеветы, поверхностных суждений и оговора всегда очень впечатляет. Ну как, скажите… объяснить ему, что я ненавижу вишистский режим, который у него с языка не сходит, куда сильнее, чем он? Куда глубже и упорней. <…> Я понимаю, что всякий, кто прислушивается к голосу рассудка, покончил бы с собой во время разбирательства, не дожидаясь, пока его поджарят, обезглавят и распнут. Но рассудок всегда вызывает негодование у страсти: друг друга им не понять… В сущности, мне даже убивать их не хочется. Я пожимаю плечами; мне очень горько».
После отстранения от полётов Сент-Экзюпери переведён в резерв командования. Он вынужден вернуться из Туниса, где базируется его авиагруппа, в Алжир.77 Здесь Антуан устраивается в доме своего друга, доктора Жоржа Пелисье. Мучительный период вынужденного бездействия, который длился с августа 1943 года по март 1944 года, стал для писателя настоящим испытанием. Война с немцами продолжалась. В это время в Алжире обосновалось временное правительство Франции. Всё сильнее разгорались ненависть, интриги и погоня за «тёплыми местами» в новом правительстве.
Книга Сент-Экзюпери «Военный лётчик» запрещена не только во Франции, но теперь и в Алжире. Мало того, голлисты устроили открытую травлю писателя. И ко всем неприятностям, пятого ноября Антуан неудачно падает на ступеньках лестницы в доме доктора Пелисье и получает травму поясничного позвонка, которая мучает его в течение нескольких месяцев. «Холодно. Спина ноет. У Пелисье не топят (нет камина). Зуб на зуб не попадает. Ложусь в двух пижамах, кальсонах и в халате. Ночь мне удаётся превратить в нечто сносное. Но дни омерзительны. Жизнь в одиночном заключении, без веры. Эта дурацкая комната. И никакого завтрашнего дня. Не могу больше в этом гробу», – пишет он в декабре 1943 года в письме к Х.
У доктора Пелисье Сент-Экзюпери жил в маленькой, узкой комнате, похожей на кладовку: по одну сторону от окна располагались бельевые шкафы, по другую, вдоль стены – небольшая кровать. Чтобы отвлечься от тяжёлых мыслей, он занимался математикой и аэродинамикой, рисовал, играл в шахматы с французским художником-пейзажистом Альбером Марке.78 Антуан рисовал портреты сослуживцев, друзей, фрагменты дружеского застолья. Рисунки вообще часто присутствуют на полях его рукописей и писем. 21 февраля 1944 года им сделан карикатурный автопортрет «Пепино»… Неуютными, холодными ночами Сент-Экзюпери продолжает работать над «Цитаделью».
В Алжире
В этот период он неоднократно обращался к командованию с просьбами разрешить ему вернуться в свой авиаотряд, который продолжал воевать. «Для меня невыносимо оставаться в стороне… я знаю только один способ быть в ладу с собственной совестью: этот способ – не уклоняться от страдания. <…> …Я не хочу быть убитым, но с готовностью приму именно такой конец», – писал он Консуэло.
Генерал Шассен (в то время он был полковником ВВС Франции), хорошо знавший Сент-Экзюпери и находившийся с ним в дружеских отношениях, попытался помочь писателю. Он обратился к генералу де Голлю с рапортом, в котором сожалел о том, что Сент-Экзюпери, всемирно известный писатель и блестящий, профессиональный лётчик, находится ни у дел. На что генерал язвительно ответил: «И хорошо, что не у дел. Тут его и оставить».
В этот психологически и физически трудный период нервы Антуана были на пределе. Изматывающее противостояние с голлистами, травма, не дающая покоя ни днём, ни ночью, отстранение от полётов ввергали его в глубокое отчаяние. Он пишет в том же письме к Х: «Для меня нестерпима эта эпоха… Всё как-то обострилось. В голове мрак, на сердце холод. Кругом посредственность… У меня к этим людям (сторонники генерала де Голля прим. авт.) один существенный упрёк. Они не пробуждают ни в ком бодрости. Они никого не вдохновляют на жертвы. Они ничего не могут извлечь из человека. Унылые надзиратели в дурном коллеже. Вот их амплуа. Они мешают мне, как болезнь. <…> Вот ведь странно. Я еще никогда, никогда не был так одинок на Земле. Меня словно гнетёт безутешное горе. <…> Эта разобщённость с эпохой задевает меня больше всего на свете. Мне уж так хочется расстаться со всеми этими олухами!…
