- Знаешь, когда я была помладше, - убрав руку, она выпрямилась и оттолкнувшись от стойки, вознамерилась уйти, - то очень часто жалела о том, что ты мой брат.
Ухмыльнувшись, я смотрел в след мотающемуся из стороны в сторону рыжему хвосту и никак не мог избавиться от дурацкого ощущения, очень сродного тому, как если бы меня вдруг уличили в воровстве.
Обладая взбалмошным характером и излишней впечатлительностью, Ева редко фильтровала приходящие ей на ум заключения, не раз оказываясь по этой причине в глупых и нелепых ситуациях. Однако сейчас, мне казалось, что сестра только что орудовала здесь острым скальпелем, умело вскрыв мою оболочку, в моем же присутствии. Как всегда утрированные, её мысли всё же текли в правильном направлении и я отчасти готов был с ней согласиться.
Во мне действительно что-то изменилось по отношению к этому парню. Это было тонкое и едва уловимое чувство, которое меня преследовало, не поддавалось контролю и послужило плодородной почвой для Евиных размышлений.
Там, на утёсе, он потряс меня до глубины души. Звучавшая в его голосе боль, была до обескураживания неподдельной и ощущалась физически. Я был абсолютно уверен, что смог тогда к ней прикоснуться.
Я думал о рассказанном им не день и не два. Его откровение словно прожгло во мне дыру и теперь не отпускало, заставляя вновь и вновь видеть перед глазами бледное, осунувшееся лицо и в красках воображать им пережитое.
Меня не покидало странное чувство вдруг сделанного невзначай открытия. Оно взбудоражило меня и перевернуло то изначальное, сложившееся в первую нашу встречу, представление о нём. Я смотрел на него и больше не видел в статном юноше избалованного бурной городской жизнью, обитателя писательской богемы. А поражающая своей смелостью экстравагантность, с этих пор, не виделась мне невинным баловством уверенного в себе человека и обыкновенной данью современной моде. Мне мерещилось во всём этом нечто иное, поистине глубокое, уходящее мощными корнями туда, где существовал ещё тот, другой Билл.
Сказав тогда, что не может себя простить за причиненную близкому человеку боль, быть может, он совсем немного не договорил... Там, на утёсе, я отчетливо видел исказившее его миловидные черты отвращение, которое лицом к лицу, было обращено не к кому-либо, а к себе самому. Мне казалось, что теперешний Билл со всех ног пытается убежать от того юного мальчика, который так остро переживал крушение привычного ему и счастливого мира. Убежать или уничтожить? Стереть с лица Земли того жестокого подростка, каким его видели глаза не только посторонних, но и те, что отражались в зеркалах и гладких поверхностях.
Такая близкая и понятная, его боль очень легко нашла во мне свое уродливое отражение и я ни на долю секунды не задумался о том, за что можно было бы начать его осуждать. Кто знает, как пережил бы я предательство собственной матери, окажись всего на пару-тройку лет старше.
Вернувшись в тот день домой, я наплевал на душ и призывно требующий внимания полупустой желудок. Вместо получения всех этих благ, я засел за ноутбук и погрузился в не терпящий на тот момент отлагательств поиск. Предложенная поисковой системой информация, касалась сугубо профессиональной деятельности Билла и содержала небольшие статьи и заметки, из которых я мало что мог для себя почерпнуть. Это были в основном рецензии и отзывы читателей на вышедшие романы и банальный набор сведений, которыми я и так уже владел. Моё внимание привлекла лишь позапрошлогодняя статья о ежегодной «Немецкой литературной премии», вручаемой автору лучшего романа на родном языке. Я нашел имя Билла в числе прочих ста двадцати номинантов того года и информацию о том, что его роман «Забытые дети» был признан одним из лучших и возглавил так называемый «шорт-лист».
Но больше всего меня заинтересовали сопровождающие статью фотографии, на которых я не сразу сумел рассмотреть объект своего любопытства. По той лишь причине, что попросту не узнал на них, не так давно знакомого мне писателя. Оказывается, еще два года назад, он был брюнетом и носил короткие, зачесанные назад волосы. Смотревшие на меня со снимка, кофейные глаза выглядели немного агрессивно, видимо потому, что на них был наложен очень тщательный и, я мог бы поспорить, профессиональный макияж.
Я долго тогда смотрел в монитор и только креп в своих подозрениях. Разложи я перед собой собственные снимки за минувшие, скажем, семь-восемь лет, то получится, что на каждом я буду стопроцентно узнаваем. Исключение могли бы составить почти детские фотографии тех времен, когда я ещё носил дредлоки.
Билл же выглядел совершенно иначе и я отдал бы на отсечение руку, будучи полностью уверенным в том, что фотохронометраж этого парня вышел бы весьма занятным. Но, кроме имевшихся в статье, других снимков в моем распоряжении не было. Почти на всех фото он был запечатлен один и только на двух, с очевидно сопровождавшей его на мероприятии женщиной. По возрасту и относительной их схожести, было легко догадаться, кем она могла ему приходиться.
