– Да уж, не повезло тебе, – процедил внук, качая головой. – Женился на бывшей манекенщице, успешно собирающей средства на благотворительность. Видишь ли, бабушка рассказывала о твоих бесконечных увлечениях. Она столько от тебя натерпелась! – Он в упор смотрел на деда. – Я не говорю, что с ней всегда легко, но ты ее никогда не ценил.
Флинн-старший заметно побледнел, глаза беспокойно забегали.
– Бабушка поддерживала тебя, когда ты только начинал как художник, – все больше увлекаясь, продолжал внук. – Она всегда была рядом, а ты… – Дед мрачнел с каждой минутой. – Знаешь, – голос Флинна стал хриплым от волнения, – я раньше завидовал детям, которых дедушки водили в парк. А теперь вижу, что не так уж много и упустил.
Лицо деда совсем окаменело.
– Да ты понятия не имеешь, о чем говоришь! – воскликнул он. – Откуда тебе знать, каково мне жилось.
– Что с вами, мистер Тэлбот? – вмешалась миссис Оутс. – Вам нехорошо?
Флинн-старший дико оглядел нас троих, словно не знал, где находится.
– Вы ничего не знаете. Я думал, что она изменится, – почти шепотом заговорил он. – Надеялся до последнего… Об этом никто не догадывался, я никому не говорил. Да и как я мог? Никто бы не поверил.
Я почувствовала неладное:
– Мистер Тэлбот?
Он смотрел куда-то мимо нас, уйдя в воспоминания.
– Мистер Тэлбот? – повторила я. – В чем дело?
Теперь перед нами сидел не разъяренный мужчина, а несчастный старик. Он колебался еще несколько мгновений, затем его перемазанные краской пальцы потянулись к рукавам рубашки. Испуганный взгляд скользнул по каждому из нас, на лице резче обозначились морщины.
Он медленно, как в забытьи, расстегнул и закатал рукава, вытянул вперед оголенные руки и повернул так, чтобы на них падал свет.
Миссис Оутс охнула и зажала рот. Я в ужасе отпрянула.
– Ее работа, – хрипло сказал Флинн-старший, тряся перед нами изуродованными руками. – Твоя хваленая добрая бабушка измывалась надо мной много лет.
В гостиной воцарилась тишина. Слышалось лишь тиканье часов и щебет птиц за окном.
Мистер Тэлбот сидел с закатанными рукавами, демонстрируя следы сигаретных ожогов, рубцы и шрамы, покрывавшие его кожу.
– Столько лет прошло, а я все еще напоминаю подушку для булавок.
Флинн-младший дернул головой, посмотрел на меня, на миссис Оутс и опять на деда.
– Господи! – Он провел ладонью по своему перекошенному от ужаса лицу. – Ты хочешь сказать?..
– Это не моих рук дело, – тихо пошутил тот.
Взгляд внука был прикован к запястьям деда.
– Боже мой. Неужели бабушка?
Тот едва заметно кивнул.
Флинн потер лицо.
– Вот черт. Я и понятия не имел. – В серебристо-серых глазах мелькнула тревога. – Кто вообще об этом знает? Ты кому-нибудь рассказывал?
Старик мотнул головой:
– Я же говорю: никому о таком не расскажешь. Стыдно даже вспоминать.
Внук смотрел на своего деда так, словно видел его впервые:
– Подожди-ка. Так ты поэтому меня избегал?
Дед опустил рукава рубашки. В его голубых глазах смешались обида и смущение.
– Да, – наконец выговорил он с трудом. – Я не хотел, чтобы мой единственный внук это увидел. Предпочел, чтобы ты считал меня успешным художником, а не жертвой.
Флинн сидел бледный как мел:
– И ты меня оттолкнул. Оттолкнул нас всех, всю семью.
Я с такой силой потерла лоб, что он едва не задымился.
Тэлбот-старший снова заговорил:
– Я не хотел, но что я мог сделать? – Он глубоко вдохнул. – Астрид получила известие о назначении в Африку сразу после того Рождества. Как же она радовалась! – Дед раскачивался вперед-назад, потирая руками колени. – Со времени ее последнего приступа прошло несколько недель, и я думал, что издевательства прекратились. – Он разочарованно усмехнулся. – Я убедил себя, что она старается ради меня, и решил дать нашему браку еще один шанс. Хотел уберечь твоего отца от грязных разборок и развода, надеялся, что совместными усилиями мы сможем сохранить семью.
– Вы поэтому решили последовать за ней в Африку? – прерывающимся от волнения голосом спросила миссис Оутс.
– Да.
– А Лили? – вставил Флинн.
Лицо деда перекосилось.
– Мое сердце разрывалось на части. Я обманул ее надежды… – Он скорбно покачал седой головой. – Лили была прекрасна во всех отношениях. Она никогда не видела моих рук и ничего не знала об издевательствах. Я всегда прикрывал их или прятал в тени. – Он проглотил ком в горле, сдерживая накатившие мучительные воспоминания. – Разве я мог ей сказать? В лучшем случае вызвал бы к себе жалость.
– Ничего подобного! – запротестовала я. – В том, что происходило, не было вашей вины. Лили поняла бы все как надо.
Флинн-старший с сомнением поднял бровь:
– Лили призналась мне в любви, и я надеялся и молился, чтобы она дождалась моего возвращения.
– И что дальше? – мрачно спросил Флинн.
– Через несколько месяцев после переезда в Африку Астрид вновь взялась за старое и не прекращала вплоть до нашего возвращения в Шотландию. – Он на мгновение закрыл глаза. – Тогда я понял, что больше не выдержу, и подал на развод. Стало ясно, что она не изменится.
– И вы решили продать Мерри-Вуд? – спросила я.
– Я был против, – ответил он, – но Астрид настаивала.
