– Но ведь она сама может заверить их…
Мы уже отъехали от маленькой площади, на безлюдных улицах гулко раздавался цокот копыт. Из-за скромной оконной решетки до нас донеслись детский плач и женский голос, певший колыбельную песню.
– Эльвира говорить ничего не станет, ни что над ней надругались, ни что нет. Ей ни к чему опровергать слух, ведь для женщины, хозяин, неприятней всего слыть девственницей. Потому-то они никогда не простят мужчину, который пойдет на попятный и задаст стрекача. У женщин их тайна не в чести, они спешат от нее избавиться.
– Я не пошел на попятный.
– Это вы так полагаете и отыскиваете себе оправдание, но на самом-то деле вы испугались, как и многие другие, как пугается всякий мужчина, явно иль нет, столкнувшись с девственницей. Видно, сотворяя мир, Господь позабавился вволю. Ведь все, что Бог поместил на земле и на небесах, полезно и необходимо – кроме вот этого самого. Он наделил этим женщин и самок высших видов животных как лишней добавкой, своего рода предметом роскоши. А нам, мужчинам, велел: «Ну-ка, отыщите сему разумное объяснение, коль скоро вы всему обожаете находить объяснения!» А мы его не находим, и нас берет страх. Вы никогда не задумывались, сколько всякого разного проистекает из этой пресловутой женской невинности? Если они теряют ее до замужества, отцы их беснуются так, словно в лицо им швырнули всю грязь вселенной. Они готовы погибнуть или убить обидчика и видят в этом свой священный долг. Что же касается мужей, то о них много чего могла бы порассказать толпа замурованных в стены женщин, которые смертью заплатили за утраченную до свадьбы чистоту. Есть мужчины, которые озабочены этим больше, чем своими деньгами, и гораздо больше, чем спасением души.
Мы доехали до городской стены. Ворота находились прямо у реки, и я прислушивался к шуму воды, пока Лепорелло толковал со стражниками. Фонарь качался на ветру. Звякнули монеты, скрипнули петли на воротах.
– Пора, хозяин!
Мы покинули Севилью и двинулись берегом реки.
– Лепорелло, ты веришь, что в женщинах сокрыта некая тайна?
– Уж не знаю, верю я там во что или не верю, но стараюсь голову себе этим не забивать. Хотя и поговаривают, будто девственниц укрывают крылья архангелов.
– Возможно, нынче ночью архангел и уберег Эльвиру, а я принял его сияние за лунный свет и не обратил на него должного внимания.
– Но ведь архангел-то своего добился.
– По чистой случайности. Причина, которая заставила меня покинуть Эльвиру, не имеет ничего общего ни с женщинами, ни с их тайной.
– Стало быть, была и причина? – спросил Лепорелло, расхохотавшись во всю глотку. – А я уж, грешным делом, порешил, что и вы струхнули.
– Я благодарен тебе за твое толкование, ты и вправду прояснил мне некоторые вещи. Словно свет вдруг осветил путь в потемках – путь, которым я собирался идти, не зная наверное, куда он ведет. Ты заставил меня вспомнить о том, что меня окружает, даже о том, от чего я отвернулся в эти последние дни, сам того как следует не осознав. А ты не находишь странным, что в минувших событиях женщины играли слишком важную роль? Мариана, донья Соль, теперь Эльвира…
– Я нахожу, что их сошлось слишком уж много за такое короткое время, но, видать, судьба решила разом восполнить то, что вы до сих пор держались от женского племени на приличном расстоянии.
– А я полагаю все иначе. Господь, чтобы поспособствовать мне, решил указать, где наилегче всего могу я явить свое несогласие с Ним. Вот я узнал, что женщины находят блаженство в моих объятиях. И пожалуй, они чрезмерно счастливы со мной – словно попадают в рай. Но, даруя им неземное счастье, я отнимаю у Бога то, что только Он может даровать.
– Презабавная теология у вас выходит, сеньор, прямо головоломка. Только я позволю себе опять задать вам давешний вопрос. Отчего бы вам не оставить Бога в покое? Вы вроде как только о Нем и думаете, поболе, чем монашенка-кармелитка…
– И мы с монашенкой правы.
– А по мне, так теперь нам полезней было бы решить, куда дальше двигаться.
– Мне все едино: куда бы ни вела эта дорога, я непременно повстречаю на ней женщин.
– Никак вошли во вкус?
– Нет, все сложнее. Я избрал их орудием в моем споре со Всевышним.
– Ну, орудие-то куда какое приманчивое… И уж раз они на вас клюют…
Мы поднялись по откосу. Сверху были видны огни на городской стене и фонари на судах, стоявших на якоре у берега.
– Так мы попадем в Кадис, сеньор…
Я не ответил ему. Пылкое дыхание весны, запах земли, речная сырость, стрекотание сверчков в поле, чистый свет луны заставили меня содрогнуться. Пожалуй, под влиянием всего этого я действовал в последние дни. Но теперь я положил своей обязанностью то, что весна давала мне в наслаждение. Я чувствовал себя в силах управлять своей плотью, подчинять ее себе подобно аскету. Я должен был укротить ее, как норовистого коня, потому что плоти придется впредь служить мне, как служит конь всаднику на скачках – нельзя отпускать поводья, нельзя дать слабину, иначе потеряешь свободу, угодишь в любовную ловушку, в сети весны, расставленные руками какой-нибудь красотки.
