Я сделал над собой усилие – и тотчас запах земли, речная сырость, луна, полевые ароматы и стрекотание сверчков перестали смущать меня.
– Кадис, говоришь? Ладно. Мы едем в Кадис. И там сядем на корабль.
1. – И куда они направились?
– В Италию, разумеется. – Лепорелло отхлебнул виски и облизнул губы. – Вспомните, как там у Соррильи: «Ища простор для подвигов, я поспешил в Италию…» – хотя мы, разумеется, вовсе не гнались за подвигами, хозяин мой, во всяком случае, за ними не гнался.
– Еще бы! Ваш хозяин думал только о том, как бы довести до совершенства свое неприятие Бога.
– Да, можно сформулировать и так, хотя вам это трудно понять.
Лепорелло зашел ко мне после обеда в тот самый день, когда я собирался возвращаться в Мадрид вместе с другом, на его машине. Он появился внезапно и приказал мне – или едва не приказал – разбирать чемоданы, потому что именно на тот вечер была назначена премьера одной драмы, на которую я, по его словам, непременно должен попасть.
– Она называется, – добавил он, не глядя на меня, – «Пока молчат небеса», хотя ее следовало бы назвать «Конец Дон Хуана».
Я плюхнулся на софу. Лепорелло носовым платком вытирал пыль с рояля. Голову его венчала слегка сдвинутая назад шляпа с широкими полями, из кармана торчали серые перчатки. От услужливой покладистости, какую он демонстрировал в последнюю нашу встречу, не осталось и следа; он гордо выпячивал грудь и если удостаивал меня взглядом, то смотрел свысока и насмешливо. Лепорелло вел себя как победитель, дарующий жертве прощение и протягивающий ей ломоть хлеба.
– Ведь, смею думать, вам любопытно узнать, чем кончилась наша история.
– Какая история?
– Та, что вы написали за эти дни. – Он повернулся ко мне, стряхивая пыль с платка прямо на мои брюки. – По правде сказать, мне хотелось бы прочитать ее.
– А разве вам она неизвестна?
– Поверьте, вспоминать всегда приятно.
– Это нелепая история.
– А зачем же вы ее написали?
– Не знаю.
– А вот я знаю. Вы писали, потому что не могли иначе, потому что некая высшая сила заставила вас это сделать. Но согласитесь, вам ведь и в голову не придет похвалиться, будто вы сами ее придумали. В ней нет ничего вашего, вы это отлично понимаете. Даже слова не ваши.
Он подвинул ко мне стул, сел, налил себе виски.
– Рукопись – ваша, спору нет. И вы можете напечатать ее, но не под своим именем. Ведь вас поднимут на смех.
– Я писатель.
– Да нет, всего-навсего журналист, не забывайте. Разве вы когда-нибудь сочинили хоть жалкий рассказец? Вы лишены воображения…
– А вдруг оно пробудилось? Ведь все, что случилось со мной, настолько необычно…
– Прекрасно! – Он протянул мне стакан. – Раз так, продолжайте свою историю и придумайте для нее сносный финал. Как кончил Дон Хуан Тенорио? Почему до сих пор бродит по миру? – Он не стал ждать ответа. Встал, подошел к письменному столу и схватил стопку листов. А когда он возвращался назад, по смуглой щеке его катилась слеза. – Простите мое волнение, но ведь это и моя история тоже.
– История беса, согласившегося сыграть роль комедийного слуги. Удобный и известный прием – иначе пьеса свелась бы к монологам главного героя, что в театре противопоказано.
– Пусть так. Но признайте: если верить тексту, мне не откажешь в изрядном уме – я личность весьма примечательная. Мой хозяин всегда проявлял в этом смысле большой такт и никогда не забывал, что мы вместе учились в Саламанке.
Он откинул голову назад и отер слезы тыльной стороной ладони.
– Вы позволите мне прочесть рукопись?
– Здесь вы у себя дома.
– Знаете, мне это просто необходимо. А вы, надеюсь, не без удовольствия послушаете.
– Так вы собираетесь читать вслух?
– Не волнуйтесь. Я превосходный чтец, а уж стихи-то как декламирую! Когда на хозяина накатывает печаль, я читаю ему Гонгору… Гонгора возвращает его в годы молодости. Мой хозяин в двадцать лет слыл пылким поклонником авангардной поэзии.
Он выпил и приступил к чтению. Первые страницы Лепорелло читал сидя. Но скоро встал и начал расхаживать по комнате. Он читал артистично, менял голос в диалогах, воспроизводил жесты и движения, как они были описаны в тексте, или придумывал их, когда текст подробностями пренебрегал. Изображая Дон Хуана, он улыбался, если представлял дона Гонсало, говорил грубым голосом, если себя – вкрадчивым и мелодичным. Он читал без перерывов, только иногда, когда у него пересыхало в горле, позволял себе сделать несколько глотков. Я пару раз засыпал.
– Кто бы мог подумать, не правда ли?
Я поднял отяжелевшие веки.
– О чем вы?
– Что мой хозяин так начинал.
Я вытянул ноги, потом попытался окончательно стряхнуть с себя сон.
Лепорелло закончил чтение и с великой тщательностью складывал листы бумаги в стопку.
– Надо обязательно пронумеровать страницы. Какая небрежность!
– Не сваливайте на меня чужую вину! Разве вы забыли, что я действовал по чужой указке?
– Ладно. Хозяин порой бывает рассеян в мелочах.
Потом он взял ручку и принялся проставлять номера страниц. Я вытащил сигарету и закурил. Лепорелло, не произнеся ни слова, протянул в мою сторону руку, и я вложил в нее сигарету.
