– Не теряйте напрасно времени. Тогда и я так подумал. Но ошибся, как теперь ошибаетесь и вы. Мой хозяин не деградировал, просто он перенес свой созидательный энтузиазм на римские монеты. А знаете, там он тоже признавал лишь единственные экземпляры: помнил на память каталоги лучших коллекций и отказывался от любого образца, если кто-то уже владел подобным. Кроме того, то, как он добывал каждый экземпляр, походило на приемы, что он использовал, соблазняя женщин. Если бы я рассказал вам, каким образом мы заполучили золотую монету Гелиогабала[28], бывшую собственностью одного турецкого паши из Митилены, вы тотчас сравнили бы это с тем, как он обольстил, похитил и соблазнил принцессу Клевскую, которую везли выдавать замуж за ландграфа Саксонского. Поостерегусь утверждать, друг мой, что монета была прекрасней принцессы, но страсть, с которой хозяин их домогался, вполне сопоставима. А какие испытания… И уж точно…
Он замолчал. Потом испытующе посмотрел мне в глаза. Два-три раза поморщил нос.
– Так вы пойдете сегодня вечером в театр?
– Да.
– Тогда слушайте. «Смерть Дон Хуана» – не отдельная пьеса, это третья часть единой трагедии, правда, первые две так и не увидели сцены. И чтобы правильно понять пьесу, мало знать то, что знаете вы, – это только беглый пересказ содержания первой части. Поэтому я сейчас расскажу вам, о чем шла речь во второй. Дело происходило в 1640 году и имело косвенную связь с той самой монетой Гелиогабала, выманенной у паши из Митилены. Дайте-ка еще одну сигаретку…
Я протянул ему портсигар. Он вытащил сигарету, слегка помял и сунул в рот.
– И Ватикан, и Испанская корона охотились за ней, делали паше сказочные предложения – женщин, деньги, что угодно, и нам пришлось вести нешуточную борьбу с их агентами. В конце концов мы перебежали им дорогу, но ни нунций, ни посол Испании нам этого не простили. Я ведь как-то рассказывал вам о Симоне, еврейской девушке, о той коммунистке, которую хозяин соблазнил во время немецкой оккупации, а потом препроводил в руки Господа?
– Да. Вы мне поведали эту историю, нечто в духе Сартра.
Он замолчал, подняв кисть в воздух. Потом щелкнул пальцами и принялся ковырять в носу.
– Чего это вы упоминаете о Сартре с таким пренебрежением, ведь в душе вы ему завидуете? Уж как бы вам хотелось иметь голову и перо, как у Сартра! Кроме того, ничего сартровского в этой истории нет. Сразу видно, что вы плохо разбираетесь в современной литературе. Всякая история, в которой замешан мой хозяин, обречена быть старомодной. У моего хозяина плохая пресса, но это, главным образом, из-за подражателей. Станет ли Сартр интересоваться темой пьесы, самую блестящую постановку которой осуществляет сегодня сеньор Ровироса? Великие литературные темы переживают периоды затмения, но потом вновь громко заявляют о себе.
Он оставил свой нос в покое и теперь чесал ухо.
– История Симоны и история доньи Химены – двойники. Разница в развязке: донья Химена убила себя. Очень прискорбный конец.
– Из-за вашего хозяина, разумеется.
– С этим не все ясно. На самом деле он мог послужить лишь поводом… Потому что, как вам известно… – он глянул на меня, улыбнулся, – как вам, возможно, известно, самоубийство – это то, что человек несет внутри себя, несет и вынашивает, словно дитя; оно питается собственными соками и достигает зрелости в тот миг, когда какое-нибудь внешнее обстоятельство благоприятствует этому созреванию. Есть, конечно, случаи, когда оно совершается внезапно, взрывоподобно. Возможно, самоубийство доньи Химены было из таких. Не знаю… Мне ведь и в голову не приходило, что она способна решиться на подобное, потому я заранее и не понаблюдал за развитием процесса.
– В любом случае эта женщина погубила свою душу по вине Дон Хуана.
– Chi lo sa?[29]
– Да вы, вы должны знать это лучше других.
– Но сказать ничего не осмелюсь. Нам это запрещено. И, представьте, я нахожу такой запрет естественным, даже справедливым. Дай преисподней право впрямую заниматься пропагандой, саморекламой, мы ведь могли бы начать фальсифицировать кое-какие статистические данные. А? Вообразите только: висят огромные плакаты с цифрами, с триллионами! И результат был бы ошеломительный! Ведь люди легче всего губят души, когда они убеждены, что спастись все равно никому не удается. Если мы начнем кричать о обезлюдевших райских кущах – это будет нашим лучшим слоганом. Нет, нельзя! Ни в коем случае! Мы стараемся агитировать исподволь, ищем обходные пути. Вот, например, служила нам одна мадридская монахиня. Каждую ночь она якобы спускалась в ад и удостоверялась, кто именно осужден на вечные муки. «Я там видала дона Такого-то!» И люди, считавшие дона Такого-то вполне приличным человеком, делали вывод: раз уж он попал в преисподнюю, значит, мало кому удастся заслужить вечное спасение и вознестись на небеса. Та монахиня, хоть намерения у нее были благие, стала одним из лучших наших агентов.
– И вы небось сделали ей значительную скидку, оценивая ее вину.
