Целых полчаса он декламировал, лицедействовал, упиваясь своей игрой. Глаза его сияли, руки порхали в воздухе, лицо меняло выражения, а тело словно исполняло сложный и непрерывный танец. В какой-то момент он схватил шляпу и для пущей убедительности превратил ее во Вселенную. Упоминая Сатану, он мрачнел, и голос его делался суровым, пожалуй, даже грозным.
– Вы не дадите мне чего-нибудь выпить?
Я наполнил стакан, положил туда льда. Лепорелло не шелохнулся. Тогда я взял стакан и отнес ему.
– Спасибо. Который час?
– Начало шестого…
– Успеем…
В гостиной Дон Хуана начинало темнеть. Я зажег лампу, стоящую на рояле. Лепорелло вздохнул.
– Мой хозяин слушал монаха с холодным вниманием. Порой он позволял себе легкую улыбку. Порой глядел на голубку, в которую спрятался я, но глядел не потому, что заподозрил неладное, а потому что больше в келье не на чем было остановить взгляд. Когда монах закончил чтение, хозяин изобразил аплодисменты.
– Красивая поэма, хотя и не во вкусе нашего времени. Поздравляю вас.
– Вы находите ее старомодной?
– Вовсе нет… Скорее преждевременной или, может, разом и старомодной и преждевременной.
– Но вы извлекли из нее что-то для себя?
– Она подтвердила то, что я и так знал: совершенство нашего мира было разрушено первородным грехом.
– И даже то, что вы сделали поводом для вашего спора с Богом.
– Даже это.
– Но ведь несправедливо возлагать вину на Бога за совершенное человеком…
– Адамом…
– Пусть так. Но если вы станете рассуждать логически…
– Я должен буду упрекнуть Бога: ведь это он создал Адама, а не иное существо, более добродетельное и разумное. Я бы не дал Еве прельстить себя.
– А вы когда-нибудь любили Бога?
– Дорогой мой дом Пьетро! Люби я Бога, мне бы не представился случай выслушать вашу занимательную поэму. Я уважаю Его, восхищаюсь Им. Но любить – в истинном значении этого слова – нет, любви к Нему я никогда не чувствовал. Мне нужно было бы лицезреть Его и испытать ослепление. Наверно, тогда, ежели Он так ослепителен, как говорят, и так неотразим, я забыл бы свои претензии к Нему – и те, о которых вы знаете, и кое-какие сверх того. И я растворился бы в любви к Нему. Но не думайте, будто я единственный человек в мире, с кем такое происходит. Мало кто из людей взаправду любит Бога, и Бог это знает. Те, что верят в Него, испытывают страх перед Ним и стараются Его обмануть. Только я один искренен и чистосердечен, только я отваживаюсь прямо сказать о своей нелюбви…
Дом Пьетро взглянул на него, и во взгляде этом читалось, что монах понял: он тратит время впустую. И все же он заметил:
– В другой раз мы могли бы побеседовать основательнее.
– Да, именно в другой раз. Теперь довольно поздно, и я не могу красть столько времени у святого человека.
– Господь даровал мне время, чтобы я употребил каждый миг на службу Ему. А для Бога нет ничего желанней, чем спасение заблудшей овцы.
Дон Хуан гордо вскинул голову:
– Вы и вправду считаете, что я – овца? И не нашли более подходящего сравнения? А искать-то сравнение следовало где угодно, но только не в Евангелии, Евангелие писалось не о таких, как я, да и не для таких.
Мы покинули монастырь. Тем же вечером хозяин встретился с доньей Хименой, а ночью мы отправились вместе с ней в Неаполь. Мы ехали верхом, выбирая такие тропки, где было меньше вероятности повстречать солдат испанского короля. Донья Химена то молчала, то говорила без остановки, порой она застывала на месте и прислушивалась. Если вдали раздавался стук копыт или крик, мы спешно прятались. Дон Хуана все эти предосторожности забавляли, и в каждом слове его, обращенном к даме, сквозила ирония. Зато донья Химена говорила пылко, и за всякой фразой угадывалось одно: «Я люблю тебя!»
День мы провели на придорожном постоялом дворе. А когда упали сумерки, снова тронулись в путь. Вскоре донья Химена придержала коня и сказала:
– Я устала. Здесь неподалеку мой дом. Хорошо было бы переночевать там.
Мы свернули следом за ней в лес и через час добрались до небольшого замка. Мой хозяин скакал чуть позади, так что за всю дорогу они не обменялись ни словом. В замке нас не ждали.
Дворецкий сказал госпоже:
