– А я целую ночь глаз не сомкнул – все думал о тебе. Вчера-то, узнав, что ты спознался с той девицей, я решил: «Ну, это надолго» – и велел твоему кучеру отвезти меня домой. Но стоило мне остаться одному, как я засомневался: разумно ли было покидать тебя? Уж больно ты зелен, чтоб разобраться, что к чему. Но было поздно – трактир-то остался далеко от Севильи… – Он положил руку мне на плечо. – Слава богу, мальчик, слава богу! Вижу, ты жив и здоров. – Он понизил голос: – Ну и как? Ты меня понимаешь. Кажется, ты с этой девчонкой…
– Да.
– Ну и как? Как? Тебе понравилось?
Я отвел глаза и опустил голову. Я обдумывал ответ. Но старик принял это за стыдливость или смущение.
– Чего уж тут стесняться. Ты не совершил никакого преступления. Напротив, стал мужчиной.
– Вы так полагаете?
– И скоро убедишься в этом. Сам себя не узнаешь, уверенности в тебе поприбавится… А ведь у тебя все еще впереди!
– Но вы-то эту дорожку до конца прошли…
Он вздохнул:
– Ах, сынок! Опыт-то есть, да вот мало осталось пороха в пороховницах. Юность давно миновала. Но все ж… – Он снова понизил голос и наклонился к моему уху: – Я еще держусь. Девушки девушками, но и кроме них есть кое-что на этом свете. Скажу по секрету: люблю провести времечко в компании знатных сеньоров – подале от любопытных глаз. Тут главное, понятно, осторожность, ведь все мы люди почтенные, и ежели в Севилье прознают про наши забавы, скандала не миновать! Но мы действуем с оглядкой: из дома выходим, поужинавши, будто наше братство устраивает ночные молитвы, и у верного человека, где имеется просторное подземелье, закипает такое! Женщины, карты, вино… И будь уверен! Мы зовем не шлюх каких, а дам благородных, тех, что живут в нужде и нашими милостями перебиваются. Вот бы и тебе заглянуть туда нынче ночью…
– Как? Вы можете…
– За кого другого я бы не поручился, а за тебя…
Я молчал. Он взглянул на меня:
– Что с тобой, мальчик?
– Я думаю, что, не повстречайся я с вами, мог бы сделаться святым.
– Ба! Все эти сказки про святость – для недоумков. Возьми тех же священников: проповедуют одно, да делают другое. И кое-кто из них заглядывает на наши пирушки, тайком, само собой. А послушал бы ты, как насмехаются они над набожными людьми!
Тут появился слуга, дон Гонсало оборотился к нему, и вопрос его походил на пушечный залп:
– Ну что тебе?
– Сеньора дуэнья просит вас на минутку подняться в верхние покои. Говорит, дело минутное.
– Ладно! – прорычал он, а когда слуга скрылся, бросил: – Подожди немного. Пойду погляжу, что ей надо, а заодно и оденусь.
Он удалился огромными шагами. Я смотрел ему вслед и думал: «Ты приговорен к смерти». Прошло немного времени. Я поднялся и снова стал любоваться цветами. Но вдруг услыхал, как за моей спиной приоткрылось окно и кто-то позвал меня.
Я приблизился. И с трудом разглядел женскую фигуру, укрывшуюся за решетчатой ставней.
– Эй, Дон Хуан, послушайте!
Я отвесил незнакомке поклон.
– Не тратьте время на церемонии. Нынче ночью, в десять к вам явится дуэнья. Следуйте за ней и не задавайте вопросов.
Окно мягко захлопнулось. Не знаю, заметила ли она мою улыбку.
6. Я сопроводил Командора до церкви, где члены ордена Калатравы собрались, чтобы, как и подобает в Святую пятницу, исполнить традиционный ритуал. Командор нарядился в шелковое платье, а поверх накинул легкий плащ с вышитым большим белым крестом. Он шел широкими шагами, точно улица принадлежала ему одному, говорил громко, сбиваясь на крик, а тем из встречных, кто с ним здоровался, отвешивал, сняв шляпу, поклон до земли, ежели то были дамы, или отвечал простым и даже небрежным, хоть и звучным, как удар грома: «Мое почтение!», когда то были знатные господа. Прощаясь, мы условились, что в один из вечеров он возьмет меня с собою и что я дам ему знать, как только надумаю принять приглашение.
– Но потихоньку, понятно? Чтоб не прознали слуги или приятели. Такие вещи делаются украдкой. Главное, сынок, репутация, ведь люди глупы, а безупречная репутация – это в первую голову почитание обычаев, соблюдение приличий. Станешь вести себя, как подобает мужчине, – тебя обольют помоями. Но кто, как баба, всякий день ходит к мессе, да молится, да соблюдает пост, а остаток времени проводит в раздумьях и покаянии, того превозносят до небес. Вот и надо быть похитрее, надо ловчить и жить напоказ. Посветлу – в церковь, затемно – поразвлечься. Теперь вот я сойдусь с самыми благочестивыми мужами Севильи. Так знай: двум-трем из них я успею подмигнуть, а они мне – в ответ.
– Но, Командор, разве в том, что вы мне предлагаете, нет греха?
– Ба! – прогромыхал он. – Для грехов-то имеется у нас в душе отличнейшая кладовая, каждый год в Святой четверг мы ее очищаем от хлама, да только потом она заново наполняется.
– А если нагрянет смерть?
– Священник все уладит, а не окажись поблизости священника, молвим «Господи!» – и полный порядок.
Я видел, как он входит в церковь – напыщенный, чванливый. Двери были открыты настежь. Командор, сняв шляпу, поклонился, затем опустился на колени. Когда же он двинулся дальше, служки готовы были сами пасть пред ним ниц.
