Я немного побродил по Севилье и ближе к полудню отправился домой. Я велел позвать Мариану. Она явилась веселая, но глядела по сторонам, да и на меня тоже с легким испугом.
Я спросил:
– Ты умеешь танцевать?
– А как же!
– Почему же «а как же»?
– Да ведь в нашем ремесле без этого нельзя…
– Не смей впредь поминать свое ремесло, забудь о нем: такова моя воля – ты больше не шлюха. Что тебе нужно для танца?
– Музыка и кастаньеты.
Лепорелло отправился на поиски музыкантов и кастаньет. Стол был накрыт, на нем явились мясные закуски и сладости. Я отказался от мяса – из уважения к посту – и попросил принести овощей. Я наслаждался едой, пил вино и смотрел, как танцует Мариана. Она делала это на старинный манер, все искусство ее сосредоточилось в движениях головы, рук и ног, а само тело оставалось почти недвижным. Кастаньеты звучали глухо, она безоглядно отдавалась ритму гитары. Танец ее был сама сдержанность – медленный, безупречно целомудренный и длился довольно времени, чтобы я успел покончить с овощами и фруктами. Когда дело дошло до сладостей, гитарист словно переродился, тело Марианы оживилось, и она запела – голосом чуть резким и хрипловатым, но красивым:
Мне больше нравился первый танец, подумал я, там движения были благороднее, хоть и беднее. Теперь же вихрем завивались юбки, мелькали голые ноги, и зрелище это заставило меня обратиться мыслями к женскому телу, которое теперь, казалось, готово было сыграть совсем не ту роль, что минувшей ночью.
– Девчонка похожа на спелую вишенку, – шепнул Лепорелло, не сдержавшись.
Я велел ему умолкнуть. Мариана стучала каблучками, летала туда-сюда, кружилась и непрестанно поглядывала на меня. Кастаньеты звучали призывно, и сигнал их повторялся с каждым разом все настойчивей. Как-то незаметно, против моего желания, кровь моя заиграла; я больше не думал о женском теле и сокрытой в нем тайне, моя правая нога начала слегка пританцовывать. Мариана, словно пламя, горела все ярче, и жаром обдавало всех, кто находился рядом: ее бешеные юбки заполнили собой всю залу. Лица присутствующих переменились, ноги сами пришли в движение, потом и кисти рук, руки, тела – будто у всех у нас, здесь собравшихся, была одна душа, одна воля. Тут и слуга, не стерпев, пустился в пляс. Щелкнул пальцами и встал лицом к лицу с Марианой. Гитарист играл неистово, он обнимал инструмент, как обнимают женщину, и казалось, вот-вот примется осыпать гитару поцелуями. Скоро в комнате остался только ликующий и привязчивый ритм, ритм и пламя, жаркий огонь, кастаньеты и перебор гитарных струн… И души наши кинулись в этот огонь… Пока не лопнула с жалобным стоном первая струна. Волшебство тотчас рассеялось, и все будто окаменели.
– Словно ангел пролетел, – заметил я.
И в этот миг явился слуга с известием, что меня желает видеть дон Мигель Маньяра.
Гитарист скривился:
– Вот уж кто завсегда праздник испортит!
Я пошел туда, где ожидал меня гость. Посреди залы, в профиль к свету, скудно пробивавшемуся сквозь жалюзи, стоял некий господин. Увидав меня, он подался вперед и простер ко мне руки – будто олицетворяя собой напоминание о смерти.
Я поклонился ему и указал на кресло:
– Добрый день, сеньор.
Он воздел руки к небесам:
– Сын мой!
Голос его срывался, жест был театральным, и вообще он переигрывал.
– Что-то стряслось?
– Сын мой! Тело батюшки твоего еще трепещет, по крайней мере, пожирающие его черви доподлинно трепещут, а ты встречаешь меня музыкой?
Я пожал плечами и объяснил:
– Я немного послушал гитару, оживив трапезу.
Он взглянул на меня с испугом, приблизился и опустил руку мне на плечо.
– Несчастный! И ты – тот святой, каковым считал тебя дон Педро, ты – надежда церкви, гордость благочестивых севильцев? Это проклятая Саламанка сделала тебя добычей нечистого! Лучше уж было бы остаться тебе неграмотным! – Его руки замелькали в воздухе неестественно быстро, что выглядело весьма нелепо. – А я-то вознамерился просить у тебя подаяния для бедняков!
– Да разве я в чем отказал вам?
– Но можно ли ждать милосердия от человека, который увеселяет трапезу музыкой, пренебрегая обычаем и выказывая неуважение к мертвым?
– Право, не вижу тут ничего дурного. И обещаю подумать о пожертвованиях для бедных, меня успели заверить, будто я богат.
Он снова схватил меня за плечи:
– Пришла пора вспомнить о душе…
Черт побери! Теперь уж не тремоло, а мелизмы украшали его речь. Телодвижения сопровождались причудливыми гримасами, пальцы же странно дергались – иль дрожали, – уподобившись острым крючьям.
– Мы можем порассуждать и на сей предмет.
– Порассуждать? Что это значит? Может, ты желаешь вслух покаяться в грехах, осознав наконец, что смерть таки завладеет плотью твоей – изничтожит, сгноит ее, обратит в прах – и даже хуже того?
– Нет, мы могли бы просто потолковать о делах моей души, а коли угодно – и вашей. Вы начинаете – я отвечаю, словно вы пришли что-то купить и мы никак не сойдемся в цене.
