Я знал, что теперь меня покинули и Божья милость, и дьявольские искушения. Но сердцем понимал: долго так продолжаться не может, ни Бог, ни дьявол навсегда от меня не отступятся, станут заманивать в ловушку, как им и положено. Я воспользовался случаем, чтобы поплакаться Господу: дескать, не было у меня иного – третьего – пути к свободе. «Кто не со Мною, тот против Меня», – изрек Всевышний. Так отчего же непременно с дьяволом? Разве нельзя быть, скажем, с людьми? И тут я осекся, ибо положил себе не лукавить. Ведь редкостное ощущение свободы, которое я только что испытал, мало кому из смертных даровалось, но я-то не сумел им воспользоваться. Сердцу моему недостало зрелости для выбора. Словом, я допускал, что могу убить дона Гонсало, а после душа моя откликнется на первый же призыв Господа. По здравом размышлении мои претензии к Богу выглядели спорными, даже я сам мог бы оспорить их и разрушить. Но как только я подступал к этому пункту, нутро закипало обидой на дона Гонсало за оскорбление и унижение, которым я подвергся. А если дон Гонсало принесет извинения? Тот, кто обратился ко мне от лица предков, забыл оговорить такую возможность, сам же я склонился бы к милосердию. Положим, старый негодяй раскается и, встретив меня, даст объяснения… Смог бы я побороть гнев и протянуть ему руку? «Забудем старое, Командор! Кто не ошибается! Но раз вы раскаиваетесь…» Право, я бы даже предложил ему денег.
И я тотчас решил, что мой долг – дать старику шанс раскаяться. Нефы опустели, запах ладана волнами плыл по храму, и в темноте свечи сеяли свой дрожащий свет. Я быстро вышел из церкви и кинулся к дому дона Гонсало. К концу пути я весь взмок от несносной жары и, прежде чем постучать в дверь, чуть постоял в тени, стараясь отдышаться и поостыть.
Дверь мне отворила молодая служанка. Поставив руку козырьком, она глядела на меня, точно потеряла дар речи от изумления. Просто стояла и смотрела, пока я не сказал:
– Я желал бы видеть Командора.
Так и не промолвив ни слова, она распахнула дверь. Я вошел в переднюю. Служанка все так же неотвязно глядела мне прямо в глаза, и во взоре ее я обнаружил то же восхищение, что чуть раньше, в соборе, проскользнуло в глазах двух женщин.
– Не известите ли вы дона Гонсало…
– Да, да. Сейчас.
– …что его желает видеть Дон Хуан Тенорио.
– Дон Хуан Тенорио! – повторила она таким голосом, словно произносила волшебное заклинание «Сезам, откройся!», а не мое имя, в котором тоже крылась своя музыка, но совсем иная.
Она наконец решилась куда-то пойти, но голова ее все еще была повернута в мою сторону.
– Обождите. Там. В патио.
Я оказался в патио. От солнца спасали куски материи, натянутые поверху. Дворик был большой, усаженный цветами и с фонтаном посредине. Меня пленил звук льющейся воды, я полюбовался цветами и даже, не удержавшись, нежно прикоснулся к какой-то на диво красивой розе. Но тут я заметил, что служанка так и стояла в передней и смотрела на меня во все глаза. Я резко взмахнул руками и крикнул, словно вспугивал кур, и только тогда она бросилась прочь. И все ж таки едва ли она отправилась известить старого лиса о моем визите, потому что почти тотчас до меня донеслись приглушенные голоса, осторожные шаги, кто-то быстро перебегал с места на место, кто-то с большой осторожностью приоткрывал ставни – иными словами, я понял, что за мной наблюдают.
Вскоре явился Командор. Сперва я услыхал, как он, топоча, спускается по лестнице, потом в конце галереи выросла его огромная фигура. Господи, что за пугало! Видно, он только что проснулся. Тяжелые космы закрывали половину лица. На нем были мягкие туфли, алый бархатный халат, правда, весьма потертый, из-под него торчали голые ноги. Но шпагу он меж тем нацепить успел.
Командор поднял было руки и даже быстро замахал ими, словно ветряная мельница крыльями, но, сообразив, что я не думаю кидаться ему навстречу, руки опустил и шагнул ко мне с встревоженным видом. Он будто сразу стал ниже ростом, плечи его опали, а спина сгорбилась. Теперь он походил на сдутый бурдюк – весь обмяк, и плоть висела на костях, как паруса на корабле в пору мертвого штиля. Дон Гонсало явно чего-то испугался. Брось я ему в тот миг «Негодяй!», он пал бы к моим ногам и разыграл бы сцену бурного раскаяния. Но, слава богу, такое не пришло мне в голову. Я улыбнулся ему, чуть наклонив голову, – но не ниже, чем велят приличия, – и поздоровался. Только тогда он вздохнул с облегчением и обнял меня.
– Ах, как ты напугал меня, мальчик мой! Я уж подумал, не стряслась ли какая беда! – пролаял он. – Когда мне сказали, что ты пришел, у меня кольнуло вот здесь. – Он показал на сердце. – Кольнуло, а после что-то перевернулось…
– Да нет же…
Командор подтолкнул меня к стулу.
