Тамара Ивановна откинулась на рулон и ощутила многочисленные слабые, а от того приятные уколы спрессованного сена. Сидела некоторое время, не шелохнувшись, как разведчик, прислушиваясь к далеким, глухим ударам, близко не схожих с громом, достала из карманчика рюкзака бутылку с водой, отпила несколько глотков, из соседнего кармана вынула пакет с огурцами, снятыми со своей грядки третьего дня назад. Огурчик был ядрёный, не успел одрябнуть, и захрустела им без соли. Она любила огуречный запах, частенько делала со свежих плодов примочки на щеки, на лоб, под глазами. Вспомнила о туеске с клубникой, также собранной со своей грядки, обильно присыпанной сахаром, извлекла несколько крупных и спелых, с наслаждением разжевала, подумала, что надо ягоду съесть, как вернутся дети. Где теперь она отведает такой прелести? Увидела через расстояние, как перерастают и желтеют огурцы, как с каждым днём охватывает оранжевый огонь крупные и мясистые плоды помидоров, багровеет сладкий болгарский перец, синеют баклажаны. В саду наливаются яблоки и груши, а сливы через недельку можно брать на стол. И всё это богатство теперь брошено, Валя возьмёт себе сколько-то, своё всё есть на даче. Даже больше, чем у неё на двух сотках. Торговать излишками она не наладится, так и пропадут на корню, как та несжатая полоса в каком-то стихе, уйдёт под снег. Невольные слёзы выступили на глазах, она закачала маятником головой, прося у Господа прощения за брошенное хозяйство. И тут услышала гул тракторов. Поворотилась на звуки и увидела с края покоса трактор с двумя тележками в сцепке, а сзади них сине-лобастый трактор-погрузчик. Он поднимал ухватистыми рогами тюки и аккуратно складывал на телеги.
«Хозяин, – подумала, – прибирает свой труд до места».
Погрузка шла ходко, ворох рулонов на тележках рос, и вот уж работяги в десяти метрах от неё. Тамара Ивановна встала, как бы не придавили. На тракторах увидели человека, остановились, из одного выскочил мужик лет под пятьдесят и направился к Тамаре.
– Здравствуйте, барыня, гляжу с вещами богато, откуда?
– А вы, небось, фермер, хозяин?
– Он самый. Какими судьбами?
– Беглые из Красноармейска, в Донецк тикаем, – Тамара прислушалась к усилившемуся гулу на востоке, – да вот бомбежку услышали с той стороны. Напужались. Никак бой идёт? Я внуков послала доглядеть, недалеко только? Можете вы подсказать, что там за взрывы?
– Всю ночь вот так-то снарядами в Марьинке бьют. Вроде как в неё вошли бандеровцы, так их теперь выкуривают оттуда.
– Вот как! Мы собирались перво-наперво в Марьинку зайти, пригород Донецка, да, видать, война там.
– Война, с неё только разор огребёшь да кровью умоешься. Вчера налетели в село стервятники, КамАЗ мой захапали. Расписку только дали. Ухайдокают машину, как пить дать ухайдокают, эта расписка вернуть машину назад не поможет. Я было заартачился, так мне пистолет под нос. Умыкнули, – сокрушенно говорил фермер.
– У вас грузовик отняли, а я свой дом, хозяйство бросила. Шибко боязно там оставаться с внуком старшеклассником.
– Машина эта – мой хлеб, – продолжал негодовать фермер. – Им, чертям, война мила, а мне она как кость в горле! Вы, говорю, сено заготавливать для скота, что ль, поможете? Нет, а мне к зиме надо корм припасать, чтобы скот не упал. Ко мне же придёте харч закупать. «Мы закупать не будем, – кричат стервятники, – мы просто возьмём, как берём твой грузовик. Небось, ратовал на референдуме за самостийность Донбасса?» Что я мог сказать, поставить против злобной силы? Кулаки свои? И угнали, окаянные, машину. Ладно, мне пора дальше робить, давай уберём твои пожитки с дороги, а то раздавлю.
Он подхватил рюкзак и сумку, перенёс на третью улицу рулонов. И заспешил к своему трактору. Тамара подхватила вещи, сколько смогла, перенесла и за остальными кинулась. Тут и Костя с Таней подскочили.
– Что там увидели? – первый вопрос.
– Трасса километра полтора отсюда, с одной стороны лесополоса тянется. Машины из Донецка не идут, а вот туда многие рвутся. Стрельба то затухает, то снова бьют с обеих сторон. Что этот тракторист тебе говорил, баба?
– Сказал, у него вчера стервятники грузовик захапали. Про Марьинку сказал, что всю ночь там бой гремел. Оттуда, думаю, раненые, что в машине сидели.
– Запросто, – согласился Костя.
– Мой папа их бьёт! – с гордостью сказала Таня. – Он артиллеристом в армии служил. Сержант, командир орудия. Только почему на мои звонки не отвечает? У него сотик свой. Только раз позвонил, когда мама была живая. Месяц назад.
– Причин много, дочка, – неопределенно сказала Тамара Ивановна, не находя того, что оправдало бы молчание. – Придём в Донецк, наведём справки, отыщется папа, верь.
– Я верю. Мама читала стихи одного военного поэта, забыла фамилию, «Жди меня и я вернусь» называется.
