К селу подошли поздно, считай на закате. Оно лежало тихое, мирное, утопая в садах, светясь через зелень плодовых деревьев бледным светом окон, чернея затенённой улицей, собиралось отойти ко сну в вечерней и ночной прохладе. Покой и благополучие выказывались ещё тем, что не слышно брёха собак и гула машин, лишь вдалеке привычное для села доносилось мирное тарахтение трактора. Незнакомое село, как и чужой человек, к себе не приглашало, и даже настораживало. Тамара Ивановна решила на ночевку в деревню не заходить, а растелешиться табором под черешчатыми дубами, что стояли часовыми поодаль дороги, на подходе к усадьбам. Время подбиралось к макушке лета, земля хорошо прогрелась, дождя не предвиделось. Не хотелось мозолить незнакомым людям глаза, рассказывать о своей нужде-беде тоскливым и падшим голосом, чтоб тебя пожалели, погладили по головке, как деточку малую. Пусть она при себе остаётся, беда-нуждишка. Не на неё одну она гремучей змеей свалилась, весь Донбасс вздыбился и своенравно ощетинился, показывая свою гордыню, которую власть не хотела брать в учет и диктовала неприемлемую русским людям волю. Досадно и больно от того, что так безжалостно и беспощадно навалилась, покромсала на куски в целом счастливую жизнь. Переход к тяжелым годинам слишком мал, не успело сердце закаменеть, закалиться, как сталь после нагрева в холодной воде, и кровавые зазубрины получить от неустроенности можно как дважды два.
Ребята на предложение встать табором согласились без раздумья, даже с радостью, мол, посидим у костра, посумерничаем. Как-никак, а путешественники. Только бы хворосту добыть, поди, обронили дубы веточки?
Костя с Таней хворосту насобирали крохи: откуда он возьмётся рядом с деревней и этими несколькими дубами. Костя всё же умудрился вскарабкаться по голым стволам и сбить несколько сухих веток, да подняли с десяток высохших коровьих лепёшек. Баба сказала – для курева, отгонять комаров, как бывало, они отбивались от комаров на рыбалках в Сибири. Запалили хилый костерок, благо одна зажигалка в рюкзаке нашлась с каких-то давних времён. Ребята уселись, освещённые слабым пламенем, но довольные. Тамара Ивановна бросила подле на землю куртку, улеглась на бок, лицом к огню, подсунув под голову сумку, отмахиваясь от летящего на свет гнуса: ночных бабочек, цикад с чёрными хоботками и сверчков-пилильщиков. Вечер уж заканчивался, опускалась тихая звёздная ночь, и открытое пространство глубокого неба с далекими мирами мерцало своим фосфорическим светом. Чем дальше в ночь, тем громаднее открывалась бездонная Вселенная, возвещая о себе новыми вспышками звёзд, да короткими строчками падающих метеоритов, а то и светящейся рукотворной точкой спутника, посланного с Байконура или из американского штата Невада.
Тамаре Ивановне по-прежнему не спалось не потому, что ныли от усталости ноги, не от того, что тихонько перешептывается молодежь, и не потому, что под боком не мягкий пружинистый матрас, а от переполненных чувств, вызванных кровавой расправой на дороге и неизвестностью перед завтрашним днём. Никто ей не подскажет, не укажет того, что впереди ожидает, ни цыганка на картах, ни иная ясновидящая: жизнь вскипела от националистического перегрева власти, горе неудержимым селем хлынуло в народ, в города. Для неё, Тамары Черняк, если откровенно, как на духу, не нужна боевитая самостийность ни западников, ни восточников. Главное: не трогайте народ, дайте ему жить спокойно, со своими обычаями, укладом, языком, домом. Одни не дают, другие не соглашаются. А кто крайний? Мы, да тот застреленный молодой мужик, да пропадающие без вести женщины, коих могилы скопом находят под Красноармейском. Не в бровь, а в глаз старинная поговорка: паны дерутся, а у холопов чубы трещат.
