Басараб закинул рюкзак за плечи, мысленно перекрестился, хотя креста на груди не носил, и шагнул прочь от поста, сознавая, что его враньё покрыла единственная фотография с фронтовиками. Не пригодился, к счастью, и надоевший внутренний монолог. Хотя тревоги впереди.
Ветер растащил тучи, и в небе показался бесшумный беспилотник. Впереди, куда ушли первые досмотренные беженцы, тотчас разорвались крупнокалиберные снаряды. Били из Мариуполя. Басараб знал, из «Азовстали». Всего неделю назад он также получал координаты и бил из гаубицы по приказу своего командира из батальона «Азов». Два расчета батареи стояли между двумя пятиэтажками на детской площадке. Солдаты жили тут же, на первом этаже. Как только началась эта война, а их потеснили русские, точнее чеченский спецназ, по приказу командира батареи законных хозяев квартир вышвырнули в сырой подвал. В нём пахло мышами, плесенью, гниющими картошкой и капустой – остатками заготовок на зиму. Электричество пропало, а за ним вода. Люди использовали на первых порах для готовки пищи переносные газовые плитки, но баллончики быстро истощились. Так же быстро сгорели немногочисленные свечи. Подвал погрузился в кромешную тьму. Комбат, злой на всех русских, а эти, в подвале, упорно называли себя русскими, пестрый от татуировок прозвал жителей сусликами, и если кто-то набирался смелости попросить воды или хлеба, он смеялся над ними: «Собирайте мочу и пейте, вместо хлеба грызите корешки, как суслики! Прислужников москалей не жалко пустить в расход». На двух стариках из подвала он дважды срывал злобу за отступление батальона в глубину металлургического комбината. Уцелевших жильцов он приказывал тащить с собой, хотя не было ни воды, ни хлеба. Старики стали возражать против кочевки. Комбат сначала сбил с ног обоих апперкотом в челюсть, потом избивал пинками. Экзекуции он проводил у всех на виду для устрашения. Батарейцы, разбавленные «азовцами» для крепости духа, свирепого волка не одернули, а женщин, пытавшихся защитить бедолаг, пригрозил расстрелять за попытку сопротивления.
Басараб с испугом ждал снарядный удар по толпе беженцев. В небе, с востока, куда они шли, нарисовалась белая полоса, последовала вспышка, и беспилотник разлетелся в куски. Басараб облегченно вздохнул, хотя впереди продолжали греметь взрывы. Накрыв плотным огнём указанный беспилотником координат, артналёт смолк. Так было всегда. Только Басараб, ведя огонь из своей пушки по целям, не знал результатов. Теперь, через несколько минут драпа, он увидит, что натворили его сослуживцы, а значит и он в недалеком прошлом.
На шоссе зияли воронки, лежало три трупа. Пламенем полыхала на асфальте не остывшая кровь. От лесополосы доносился женский рёв и старушечьи причитания: там находились раненые двое детей и их мать. Бабушка не пострадала, слышался её хриплый голос: «Сатана вас повязал, проклятых, на самом дне в аду будете кипеть!» Голос ткнулся в затвердевшую душу Басараба, но не пробил оболочку равнодушия к страданиям соотечественников, а лишь вселил страх перед предстоящим досмотром на втором блокпосту, который только что обстреляли азовцы. Там стояли ненавистные военные москали, вдвойне опасные, взбудораженные артналётом. Надоевший Басарабу монолог вновь вспыхнул раздражённым противным внутренним голосом. Только теперь в нём звучали куда более панические ноты, и страх быть разоблачённым крепчал, как штормовой ветер, грозя разбить и утопить старое судно, на котором ходил по реке.
Нервничая, Басараб задумался: откуда такая ненависть к москалям? Ведь он тоже русский, говорит без всякого украинского акцента, скрывая свой выговор от комбата и даже от своего дружка Серёги, с которым дали тягу из батареи неделю назад. Их упорно искали, чтобы разорвать в клочья в назидание остальным. Серёгу свалил наповал снайпер. Басарабу удалось уйти, переодеться в заброшенной квартире в эту одежду, набрать всякой всячины в рюкзак для отвода глаз.
Так откуда же ненависть? Вопрос какой-то плавающий, как мина в море. Не трогай её – не взорвёшься, тронешь – разлетишься на куски. У деда и отца ненависти к москалям не было. Он точно знает. Отец вместе с семьей, то есть с ним и мамой, ходил по Днепру на самоходной барже в Смоленск и выше. Отсюда у Василия тяга к судам. Школьные месяцы года жил с дедом на берегу Днепра. Летом снова с отцом и мамой на барже. Вырос, окончил мореходку в Одессе. И тоже после службы в армии ходил по Днепру в пределах судоходного русла. До майдана и переворота. Про Азовское море и Турцию – всего лишь его легенда. Иначе нельзя.
