– Привезу тебе тёплый шерстяной свитер, чтоб ты не мерз в холодной кабине машины, – говорила она милой для него скороговоркой, – носки с начесом и шмат сала от бабушки, обруч колбасы. Слышно, голодаете там? Неправда, наговоры? Гномы из «пятой колонны» сочиняют? Ах, если бы так, я наслышана, голодаете! Неулыбчивый ты стал. Говоришь, хомут службы тяжёл? Разве ты не знал, что он шею натрёт до коросты?
Если откровенно, не знал Иван того, насколько тяжёл хомут настоящей военной службы. Точка его, в отличие от ликвидированных по глупости, была и осталась на месте, стационарная. Он, можно сказать, в удовольствие ездил по всем делам со снабженцами, харчился с ними вдоволь, в наряды не ходил. Тут же всё на рядовых свесили. Его хоть и перевели в танковый батальон, а служба слаще не стала: занятия, наряды, караулы и минимум езды на поношенном танке. То тяга у него слабая, заволакивает небо чернотой на горках, то фрикционы барахлят и плохо слушаются на маневренной езде. Следуют злые выговоры и упреки инструкторов, как удары в лицо или под дых. Бывали и упреки командира танка за тупое вождение, что больнее, как апперкот в скулу, от которого падают в нокаут. Иван огрызался, не соглашался с обвинением в тупости. Он всегда был такой, огрызающийся, как кобель, на которого замахнулись палкой несправедливости. Бывали на точке случаи его ворчания на порядки, но ему прощали языкастость только потому, что тягач Ивана служил безотказно. Если что, Иван не уходил из гаража вплоть до утра, а машину к сроку отремонтирует. Делал он это с легкостью, шутками, сноровисто. Техника находилась только в его руках, потому сверкала исправностью, здесь же отгоняет один экипаж, садится другой, третий. Машина ничейная, потому плохо ухоженная, больна спотыкачом, как старый мерин в упряжи.
– Не без недостатков тут, Люся, как и всюду. Армия, тем более война, штуки очень сложные. На гражданке промах несёт убытки, а на войне – смерть.
Последней репликой Иван перепугал Люсю считай в доску, прикусил язык, да поздно: птичка выпорхнула. У Люси слёзы, истерика, проклятие в адрес тех денег, что получает семья за службу, для гашения ипотеки:
– Лучше бы ты находился дома, при семье. Я согласна до гробовой доски платить ипотеку. Какая же я дура: радовалась деньгам! А теперь что: постель без тебя холодная, на душе сосульки вместо радужных цветочков. Как же мы позволили разрушить нашу семейную идиллию? – причитала Люся, захлебываясь слезами.
– Милая, не мы разрушили, указ президента разрушил, а по большому счету – враги наши. Их у нас на всех континентах полно, как деревьев в лесу. Я теперь это чётко понимаю.
Он собирался рассказать, как их взвод побывал в госпитале, где пообщались с ранеными парнями из спецназа, который, по существу, был выбит в первые дни войны украинским спецназом. Нацисты хорошо подготовлены, восемь лет их натаскивали огневому, рукопашному бою, накачивали ненавистью к москалям, и разведка наша просчиталась в определении подготовки и мотивировки солдат противника. Отсюда горькие орехи, безногие и безрукие инвалиды, правда, не сломленные духом.
«Нарастят мне левую руку, вернусь в армию, буду учить пацанов, передавать свой боевой опыт, – говорил спецназовец „Скала“, прапорщик с многолетним стажем службы в горячих точках. – Дважды моя жизнь висела на волоске от ранений, но возвращался в строй, к своим братьям по оружию. И мы такие все!»
Иван вовремя остановился в том телефонном разговоре с женой и сгладил общение широкой, теплой улыбкой и шаблонным обещанием: «Всё будет хорошо», зная, что лжёт Люсе и себе. И тем не менее чувствовал, что в нём после встречи и впечатлений от контакта с теми, кто пролил свою кровь, тоже что-то произошло, сдвинулось, во всяком случае, задай ему теперь тот же вопрос корреспондент, он не по-прежнему ответит, а иначе, с упором на свой вклад в защиту русского человека, с гордостью за русское оружие.
В ноябре Иван впервые в жизни простудился в карауле, температура едва ли не зашкаливала, и он на неделю загремел в санчасть. От Люси скрыть болезнь не удалось. Оставив сына на тещу, она прилетела к мужу, увидев его исхудавшего, как она выразилась, «в щепку», с желтизной под глазами, с подозрением на гепатит, ужаснулась:
– Ванечка, что с тобой творится? Вот что значит быть без женской руки и ласки!
В палате лежали четверо гриппозных военных, и Люся принялась выкладывать из рюкзака мясную провизию, угощать каждого, заявив Ивану, что запишется добровольцем в их санчасть в качестве санитарки.
– Люся, спасибо тебе за любовь, но выбрось это из головы. У тебя сын на руках.
– Ты же знаешь, мама твоя выходит на пенсию, будет сидеть с Димой. – Люся притушила голос и сказала вечную, но так необходимую фразу:
– Ванечка, я не могу без тебя жить!
