В прифронтовой зоне находились рисковые парни, возили продукты питания, а то и военное снаряжение, торговали в развалинах поселков, собирая в кучу оставшихся в живых и голодных жителей, получая хорошие барыши. Иван знал о таких и не понимал, как можно в такой обстановке драть втридорога ссылаясь на неудобства, дорогую доставку, наконец, за риск попасть под обстрел. В то же время торговля давала возможность солдатам подхарчиться, а деньги водились, и на таких барыг никто псов не спускал, а надо бы, коли дерут три шкуры. Дальше увещевания вроде реплик: «Мужики, вы кормите льва в открытой клетке», не шло.
Те резонно отвечали: «Задарма никто не будет валандаться. На золотом горючем второй раз не обернёшься, не говоря о риске попасть под огонь».
Майским теплым днём Иван ехал в кабине «газели» такого торгаша навстречу жене. Дорога местами походила на ту «лунную трассу», по которой он сам ходил с пассажирами. Буйно зеленели ореховые посадки вдоль дороги, стоял аромат отцветающих яблонь и груш; в кабину через опущенное стекло залетали трели жаворонка, со стороны небольшой речки, утопающей в зарослях различных кустарников, долетел хриплый и надрывный голос дергача. Иван подумал, что где-то недалеко болотце с кочками и осокой, какие есть и у них, так же в небе кружат коршуны, поймав поток воздуха, и, раскинув широко крылья, изредка взмахивая ими, парят. Он вспоминал одну из последних осенних прогулок за городом, как они, приготовив шашлык и отведав его вдоволь, лежали на огромном пледе, что брошен на свежую опавшую листву. Он целовал горячую грудь жены, и она млела от такой ласки. Им никто не мешал, даже комары. «Удастся ли снова вот так быть с Люсей где-нибудь под разлапистой сосной? – мечтал он, отстраняясь от всех звуков и запахов. – Сосна найдётся, но могут помешать нацистские обстрелы и ограниченное время, а так хочется вкусить ласки». Его мысли то и дело обрывал голос не в меру говорливого водителя:
– Я родом из Горского, городок наш благоухал зеленью, чистотой, но под нацистами жутко покороблен. Жителей там осталось мало, ушли восемь лет назад, как и я. В Дебальцево, после затишья зимой пятнадцатого года, когда вместе с российскими ребятами мы прищучили укров второй раз, меня ранило в руку, не гнётся теперь. Я вылечился, подобрал вот эту «газельку». У неё только кузов в щепки разнесло. Отремонтировал и хожу по родным местам с грузами. Семья моя в Россию подалась, к брату в Курскую область, а я остался воевать. Горское мне дороже всего. Там родился, вырос, женился и семью поднял, сын маркшейдер, то есть специалист по разработке угольных пластов. Навещаю семью часто, только «газелька» моя чахнет. Двигатель хорош, а вот ходовая сыплется. Дважды менял.
Иван поддакивал водителю, но сам не откровенничал, в мыслях у него Люся, где она трясётся по дорогам, где встретятся? Бредовые глупости – служить у него под боком – сердили. Через час езды Иван позвонил снова. Люся откликнулась из Славяносербска, на правобережье Северского Донца. Иван обрадовался, он тоже на правобережье, и хотя водителю заходить в этот город, давая крюк, не резон, все же согласился на уговоры Брюквина, беря во внимание отчаянное путешествие молодой и неопытной дамы. В полдень въехали на окраину города, частью разрушенного, с запруженными транспортом улицами в обоих направлениях, и тут над головой просвистели вражеские реактивные ракеты. Близкий грохот разрывов больно ударил в сердца. Иван почему-то напрягся, словно били по ним. В полукилометре от них поднялся султан чёрного дыма. Иван принялся звонить Люсе, она не отвечала. Он снова и снова слал сигнал вызова за сигналом. Молчание. Что могло случиться? Иван похолодел от мысли, что колонна, в которой ехала жена, попала под удар нацистов по наводке корректировщика, засевшего в городе.
– Батя, гони к месту пожара, – взмолился Иван, – там, чует сердце, моя Люся!
Отказа не последовало, но они уперлись в пробку и завязли, как в трясине. Иван выскочил из кабины, ошалело понесся к пожару, который занимался на окраине поселка. Туда с воем сирен торопились пожарные машины. В конце довольно широкой улицы с одноэтажными домами стояли разбитые большегрузные машины, одна из них горела. Сновали какие-то люди. Иван заметался меж разбитых машин, отыскивая жену и крича:
– Люся, Люся! Отзовись!
Он увидел два обгоревших трупа военных, поодаль копошащихся пожарных и людей в гражданском. Взгляд его скользнул за обочину дороги, и он остолбенел, увидев самую жестокую картину, какую мог увидеть на войне. Люся в камуфляжном костюме одна лежала на брезенте без левой руки, с обожжённым лицом, истекая кровью, умирала. Помогали тем, кого можно спасти. Сердце до боли защемило от жалости и отчаяния. Иван бросился к жене.
– Люся, как же это могло случиться? – вырвался из его груди нелепый вопрос. – Ты меня слышишь?
– Да, Ваня, прости меня, береги Диму, – прошептали спекшиеся и обожжённые губы. – Мне не больно, только жалко, что не доехала до тебя. Прощ…
