А эти кто, к кому она вышла, без чувства жалости? Звери в облике человека, как и их президент, отдавший изуверский приказ. Уничтожать людей! Почему они исполняют приказы сошедших с ума от алчности и жестокости своих начальников, своих лидеров? И все же солдат задал сам себе вопрос: «Как это могло быть?» То, что женщина вышла, самая обыкновенная, с жутким страхом за себя и своего ребёнка? Этот вопрос наводит на мысль о том, что у рядового что-то осталось человеческое, и он понял, что его втравили в людоедское дело. Его и всех остальных. На примере нацистской Германии мы знаем, что может сделать пропаганда не только с одним отдельно взятым человеком, а с целой великой нацией. Из недавних советских людей бандеровская пропаганда сотворила убийц, ненавидящих москалей, то есть нас. Эти палачи страшнее эсэсовских зверей. Те были враги из другого государства, другая нация пришла загнать нас в рабство. На Донбассе местные маньяки, единой славянской крови и языка, культуры и обычаев, бросают гранаты в подвалы с женщинами, детьми, стариками. Ненависть не может созидать, а только разрушать и уничтожать. Созидают доброта и человеколюбие. Слава Богу, она есть у нас с вами, и в этом заслуга нашей власти. – Олег схватил стакан с чаем, сделал несколько судорожных глотков, вытер выступивший пот на лбу беретом, что лежал на полке возле него, посмотрел на притихшую Ирину, увидел в глазах застывший, как студень, испуг, продолжил свой рассказ-монолог:
– Может быть, в вопросе солдата заложен зверский смысл, я же не слышал его интонацию: «Как такое могло случиться после наших гранат?» Я содрогнулся от такого содержания вопроса, как думаю, и мои товарищи. А содрогнулись ли люди в западных странах? Возможно, простые люди содрогнулись, а их руководители? Западные политики с возмущением услышали слова пленного солдата, записанные на видео: как могла выжить эта женщина с ребёнком на руках, эта упрямая русская, не желающая умирать от гранат и снарядов? Они не имеют права жить не только под огнём гаубиц, а вообще жить! Этот малыш вырастет и превратится в упрямого, умелого воина или трудягу, не будет кланяться нам, вершителям мирового порядка. Потому мы внедрили в Украину нацизм, приказали зомбированным солдатам и генералам беспощадно выжигать донбасских женщин с детьми на руках, не говоря о мужиках.
Я не знаю, что сталось с этой несчастной молодой мамой с младенцем. Солдат не сказал тогда, как с ней обошлись. Истерзанная физически и морально, она нуждалась в медицинской помощи, в тепле сердца и сочувствии души не меньше, чем в стакане воды и куске хлеба. Спасённых из подвалов людей наши парни немедленно отправляют в санбаты, передают в руки заботливым медикам. Их там кормят, отмывают, осматривают, лечат и отправляют в реабилитационные центры. Молодые женщины и девушки, часто изнасилованные, не желающие жить из-за своего омерзительного состояния, либо угрюмо молчат с нехорошим блеском в глазах, либо просят дать им противозачаточное средство. Степень этого омерзительного состояния невозможно представить, и при виде таких несчастных сердце холодеет, а злость распирает грудь. Сравнить тех ублюдков ни с чем невозможно: зверь такого сотворить не может. Такое творили на нашей земле немецкие фашисты, иностранцы. Но здесь такое же творят местные ублюдки, они гадостнее, чем пришлый враг. Зная все это, мы решительнее идём вперед, уничтожая фашистскую нечисть.
Забота об освобождённых людях проходит у нас на глазах, не весь процесс, конечно, а только частичный, ибо у нас задачи иные, но мы уверены: страх уж больше не будет голодным хищником грызть души спасённых. Но от кошмаров они не застрахованы.
Олег на несколько мгновений умолк, зацепил пальцами тельняшку, плотно облегающую тело, потянул её, давая возможность воздуху освежить взявшуюся испариной грудь, глубоко вздохнул и продолжил изливать изболевшуюся душу притихшим попутчикам:
– Вы, живущие далеко от Донбасса, в Сибири, не сможете понять ту глубину страха, тот размер ужаса, какой охватил ту молодую женщину и не только её, а всех, кто оказался в такой смертельной ситуации. Вы можете только предполагать, сочувствовать, но познать это просто невозможно, как невозможно почувствовать физическую боль другого человека, скажем, от перелома ноги или руки. Мы только можем понимать, как человеку больно, можем его жалеть всем сердцем, подставить плечо, но узнаем, насколько эта боль велика, лишь когда она коснётся нас. Так и глубина страха этой женщины и многих сотен расстрелянных, схваченных, изнасилованных, растерзанных нацистами не доступна. Потому мы все молим Бога и нашего главнокомандующего о более решительных действиях на передовой, чтобы быстрее закончить эту навязанную нам войну и победить, как победили в мае 1945 года.
