Донна Соль и все её мужья полностью

Или иной раз смотрит будто бы на фрейлинский шифр, приколотый к банту, но она-то видит, что его горячий взгляд к корсажу платья и даже ниже спускается, спускается… «Не надо на меня так смотреть!» – хочется сказать ей, но не смеет, робеет перед императором. А по телу мурашки, и вся как-то ёжится, слегка поводя открытыми плечами. Но что делать? Фрейлины вообще самые незащищенные из барышень придворного мира, тем более что большинство из них сироты.

А государь превозносит в своих записках фрейлину Россет:

«Её красота, столько раз воспетая поэтами, – не величавая и блестящая красота форм, а южная красота правильных линий смуглого лица и чёрных, бодрых, проницательных глаз, вся оживлённая блеском острой мысли, её пытливый, свободный ум и искреннее влечение к интересам высшего строя создали ей при дворе и в свете исключительное положение».

Государь Николай Павлович знал толк в женщинах. Сам он в те времена считался эталоном мужской красоты – высокий, светловолосый, с глазами стального цвета. Говорят, что любовниц у него было немало, и не раз в артистических уборных оставался до утра с балеринами, и даже в нехороших домах замечен инкогнито. Был бы ни царь всея Руси, так обязательно сказали бы: «ни одной юбки не пропустит». Ну да Бог с ним, вот только жалко, что с Натали Гончаровой так не хорошо, так не здорово получилось…

Итак, не заметить и среди фрейлин супруги не выделить невысокую черноглазую красавицу Николай I просто не мог. Да и все заметили, что он Александру Россет выделяет – даже в делах, которые не касаются императрицы.

В архиве Аксаковых хранился конверт, на котором рукой императора Николая I написано: «Александре Осиповне Россет в собственные руки». На обратной стороне рукой Александры Осиповны написано: «Всем известно, что Имп. Ник. Павлович вызвался быть цензором Пушкина. Он сошёл вниз к Им-це и сказал мне: “Вы хорошо знаете свой родной язык. Я прочел главу “Онегина” и сделал замечания; я вам её пришлю, прочтите её и скажите, верны ли мои замечания. Вы можете сказать г-ну Пушкину, что я давал вам её прочесть».

Служба при дворе теперь не кажется Александре Осиповне золотой клеткой. Она уже чувствует, что имеет какое-то особое влияние на царя и разговаривает с ним уверенно и открыто. Она даже рискнула вступиться за своего родного дядюшку, декабриста Н. И. Лорера, который только ей обязан, что вырвался живым из сибирской ссылки. Отказать Александре Россет император не смог. Или не захотел. Почувствовав легкое удивление придворных по поводу своего указа о Н. И. Лорере, царь заявил министрам во всеуслышание: «Мадемуазель Россет – это джентльмен». В его устах это прозвучало, как громадная похвала, этим он хотел отметить рыцарскую черту её характера.

После того случая к юной фрейлине императрицы Александры Федоровны по-иному стали относиться все, кто окружал её венценосного мужа.

– Будь я императрица, я бы никогда ни на секунду не отпускала вас от себя, – как-то сказала Александре Осиповне одна из великосветских собеседниц, намечая на то, что слухи уже поползли по Царскому Селу. Россет ответила:

– Она очень любит мою болтовню, и император также, они хохочут, когда я рассказываю про мои со Стефани (фрейлиной – княжной Стефанией Радзивилл) глупости в Зимнем дворце и даже шалости в институте. Я бываю там почти каждый вечер; так как я очень хорошо читаю, то занимаю их чтением. Я езжу в Петергоф зимой на неделю, когда бывает годовщина кончины короля Прусского. Император много работает, как раб на галерах, так он говорит о себе, а я ему читаю какой-нибудь роман или мемуары.

Словом, отшутилась…

Императрица только что разрешилась шестым ребенком – сыном Константином, и потому оставалась во дворце, когда Николай I в очередной раз с малой свитой выезжал на неделю в Петергоф. В свите была и фрейлина Россет. А вскоре по возвращении она поняла, что не отшутилась.

Прошло чуть больше месяца, и как раз перед Новым годом императрица позвала её на приватный разговор.