Трагикомическая история о похищении баронова скелета, изложенная пятистопным ямбом, входит во все собрания сочинений Пушкина. Череп же он подарил барону Дельвигу, своему лицейскому товарищу, утверждая в стихах и в прозе, что это останки его грозного предка. Может, и так – Пушкину виднее. Нам же остается радоваться тому, что хоть и не он самолично, но его муза у нас побывала.
ЛЮБОВЬ И ДУЭЛЬ ПОЭТА
2 февраля – День памяти Александра Сергеевича Пушкина
170 лет назад, 19 января (2 февраля по н. ст.) 1837 года, в чёрный день русской истории, на Чёрной речке под Петербургом был смертельно ранен на дуэли Александр Сергеевич Пушкин. Глубинные причины и внешний повод трагедии хорошо известны и досконально изучены. Но связь между причиной и поводом до сих остается предметом невнятных пересудов.
Да, причина гибели Пушкина в том, что «свет» желал его гибели, что его безжалостно травил, говоря словами современника, «космополитический ареопаг, заседавший в сен-жерменском предместье Парижа, в салоне княгини Меттерних в Вене и в салоне графини Нессельроде в Доме министерства иностранных дел в Петербурге». Тот же ареопаг нашел повод, именно он нашептал на всех углах о неверности Натали Гончаровой, прислал поэту шутовской «диплом» о посвящении в «орден рогоносцев».
И выходит, ареопаг не ошибся в расчётах? Оказалось, что автор «Гаврилиады» и донжуанского списка, соблазнивший не одну чужую жену, разделяет убеждение великосветской толпы, что его честь пострадала от одного только слуха, что Наталья Николаевна изменила ему с Дантесом. Накануне роковой дуэли он повторял друзьям: «Я принадлежу стране и хочу, чтобы имя моё было чисто везде, где оно известно». Свидетельством же незапятнанности имени должен был послужить смертельный поединок с подозреваемым. Поистине «невольник чести».
Что и говорить, удобный сюжет для назидательных рассуждений о предрассудках и узости аристократической морали: «Страх показаться смешным в глазах светской черни победил и погубил величайшего поэта». Ну почему же, почему он не был выше этой суеты, почему оказался мячиком предрассуждений?! У самого Пушкина вроде бы есть тому объяснение:
Но так ли уж достоверно, что именно этот страх «общественного мненья», эта узкая мораль толкнули Пушкина на гибель?
БИОГРАФИЯ поэта полна многими, скажем так, «душевными увлечениями» – что поделать, если в нашем языке слово «любовь», по сути, не имеет множественного числа, ибо любовь бывает только одна. У иных поэтов, как, например, у Блока, всё творчество можно периодизировать по смене героинь его лирики. Наверное, и творчество Пушкина поддается подобной периодизации, тем более что сохранился донжуанский список, собственноручно им составленный… Но вот одно любопытное письмо задушевному другу Петру Вяземскому, выламывающееся из фривольной логики подобных списков.
«Милый мой Вяземский!.. Письмо это тебе вручит очень милая и добрая девушка, которую один из твоих друзей неосторожно обрюхатил. Полагаюсь на твоё человеколюбие и дружбу. Приюти её в Москве и дай ей денег сколько ей понадобится, а потом отправь её в Болдино (в мою вотчину, где водятся курицы, петухи и медведи). Ты видишь, что тут есть о чём написать целое послание во вкусе Жуковского о попе; но потомству не нужно знать о наших человеколюбивых подвигах.
При сем с отеческой нежностью прошу тебя позаботиться о будущем малютке, если то будет мальчик. Отсылать его в Воспитательный дом мне не хочется, а нельзя ли его покаместь отдать в какую-нибудь деревню – хоть в Остафьево. Милый мой, мне совестно, ей-богу, но тут уж не до совести».
Так пишет поэт о своей крепостной любовнице Ольге Калашниковой. «Гражданин Пушкин» поступил с ней гуманно. Он снабдил её всем необходимым для рождения внебрачного ребенка и отослал её не куда-нибудь, а в нижегородское Великое Болдино. Впрочем, другой дороги у бедной Оли всё равно не было: отец её, Михаил Калашников, был назначен болдинским управляющим, где, кстати, не снискал себе расположения крестьян.
Удивительно, но судьба прямого пушкинского отпрыска так и осталась совершенно непроясненной биографами, не упустившими ни одной ниточки в хитросплетениях пушкинской жизни, кроме этой. Видимо, что-то препятствовало их любознательности. Очевидно, убеждённость, что сей предмет ниже их внимания и ниже достоинства поэта.
