Ничего не будет после нас и после многих других, ибо мы и многие другие заблуждаемся, думая, что наш след и наше слово имеют какое-то значение для окружающего мира. Ничего не имеет значения, думал Тафаки, собираясь на войну. Может быть, только восход и закат солнца, приливы и отливы, потому что они не связаны с человеком, с его слабостями, пороками, его чаяниями и конечными поступками. Всё, что имеет значение, существует без человека и называется природой. А человек наделил себя слишком многим дополнительным и одновременно лишним, чтобы считаться её частью. Заберите у человека всё. Оставьте ему только одно – месть.
Род жаждет мести. От этого горит его кровь, это навсегда останется в его памяти, поэтому кажется – и именно кажется, – что сейчас совершается что-то важное.
Однако вскоре приплывут на больших кораблях европейцы и истребят весь род Тафаки. И многие другие роды. Вся жизнь с её чаяниями, надеждами, рисками, а так же подвигами, ритуалами и песнями проходила впустую. Кровь высохнет, а память исказится. Всё умрёт и исчезнет.
Тафаки был бы рад, если бы жили его потомки и помнили о нём; и даже рад, если бы они жили и не помнили о нём. Но о нём и некому будет помнить. Европейцы запишут истории язычников-туземцев и будут пересказывать их для увеселения. И, как уже было сказано, никогда не поймут пропитанное страхом, запретами и чёрной темнотой мышление древнего мифического человека. Мы можем лишь превращать его магию и обрядовую жизнь в иносказательные сказки, и пытаться находить в них кое-что.
Увеселяться же было чем! Десятки (а напишут – сотни) лодок были готовы и ждали отплытия к землям ати-хапаи. Лодкам давали имена: Тапахукаре, Тароа-и-таипаки, Хакирере, Махуну-аватеа. Всем лодкам, каждой из них дали своё имя. Когда кончили связывать верхние настилы, пришли женщины и принесли припасы. Они складывали всё нужное в эти лодки, без конца повторяя плач по Туфакоро, чтобы воодушевить воинов, не дать им забыть, для чего всё это затевается. Многие читали и напевали разные заклинания. Магия – повсюду, ежедневно, в каждой мелочи, иначе можно потерять последние связи не только с природой, но и с другим, может быть не настолько видимым миром. Заклинания и молитвы были обращены к Тангароа, который в зависимости от острова мог быть и богом тьмы и смерти, и богом моря и рыбаков, а так же ещё чего угодно. Молились также богу Ту, уделом которого почти везде была война.
– Что мы сделаем, когда победим? – спрашивал Кирики.
– Погрузим в лодки всё, что сможем увезти, остальное сожжём, – отвечал Тафаки.
Потом они танцевали, а после разбились на отряды и стали репетировать свою войну. Один отряд нападал на воображаемого врага, а потом бежал. В это время подступал второй отряд и нападал на удивлённого, но всё так же невидимого врага. Днём они сели на свои лодки, и под команды Кирики к вечеру приплыли на остров ати-хапаи с другой стороны от поселения. Тут уже командовал Тафаки.
– Слушайте меня! Мы должны подождать, пока не стемнеет, и напасть на врага незамеченными.
Все затаились и стали есть, ведь перед битвой разыгрывается аппетит, но Тафаки приказал нескольким верным людям продырявить дно у трёх лодок, на которых плыли братья его жены со своими людьми.
– Может, мы вынем припасы отсюда? – спросили его.
– Нет, мы не забираем то, что жертвуем, – ответил Тафаки. В этот самый момент он немного изменился. Он понял, что очередной его путь закончился. Он окончательно созрел. Юность уже не вяжет рот. Он не думал о том, правильны ли его решения, у него не возникало сомнений. Он знал "как надо", и люди верили ему. Во все времена лидеров обожествляли. И вот, когда стемнело, уже другой человек в теле Тафаки воскликнул.
– Слушайте меня! Почти стемнело, садимся на лодки!
В темноте они столкнули лодки на воду. Тафаки подошёл к Кирики и попросил немного отплыть от берега. Не задавая лишних вопросов, Кирики сделал это. И как только они изменили курс, послышались возгласы удивления: три лодки одна за другой начали тонуть. Остальные проплывали мимо и не оказывали им помощи. Они и не могли это сделать: не потому, что лодки почти переполнены, и не потому, что уже совсем стемнело. Потому что так сделал вождь. А потом он подплыл и колол барахтающихся копьём.
