Первое, что задумал Тафаки, сбылось. Он тоже отомстил. И не между прочим, как может показаться со стороны, а по-настоящему, дерзко, понимая ситуацию до конца, до предела. Пусть он был в растерянности, и у него кружилась голова от бытовых проблем, когда братья жены пришли к нему в надежде участвовать в его предстоящих войнах (о которых говорили многие острова, поспешившие свести с Тафаки дружбу) и урвать часть военной добычи. Они пришли к нему в надежде, что у него короткая память, а ещё для того, чтобы самим, может быть, не стать военной добычей. Но, по мнению Тафаки, их гнусный, нетерпеливый и лживый поступок не достоин войны. Он пригодился лишь в качестве жертвы войне – как вынужденные потери. Так должны были понять действия Тафаки его люди. Так они и поняли. У тех же, кто знал, что у вождя есть причины возненавидеть утонувших людей, вопросов не возникало вовсе. Но сам Тафаки знал: это просто месть, никаких лишних слов. Он утопил обидчиков в море, только это важно.
И вот они приплыли. Высадились. Осмотрелись по сторонам.
Большой дом, рядом хижины, негромкий шум мирно разговаривающих людей. Воины окружили поселение и стали ждать. Вдруг Кирики тащит кого-то за волосы, заткнув пленнику рот.
– Зачем тебе этот человек? – удивились Тафаки и Факатау.
– Какова будет цена мести, если мы вступим в битву с ними, и многие из наших умрут? – шёпотом спросил Кирики. Тафаки и Факатау удивлённо посмотрели на него.
– Мы все пошли за тобой, арики-Тафаки, по первому твоему зову… – продолжил Кирики, хотя все знали, что никакого зова не было, ни когда Тафаки предлагал переселяться вместе с ним, ни теперь. – Мы поступили так, потому что ты наш вождь. Так, может, если нам удастся схватить вождя ати-хапаи, нам будет легче сражаться с ними со всеми?
– По всему видно, что вот большой дом, где живёт их вождь, – проговорил Тафаки. – Кто-то войдёт и вытащит его оттуда. А этот человек скажет, как его узнать?
– Я пойду! – громче, чем надо, предложил Факатау.
– Нет, – ответил Тафаки. – Пойду я. Вождь за вождя. А когда я выбегу оттуда с ним, ты произнесёшь заклинание и подожжёшь дом. Ты брат того, за кого мы мстим, и твоё заклинание будет сильным.
С этими словами согласились. Они спросили пойманного человека, как можно узнать их вождя.
– Нашего вождя зовут Попорокева, и он обычно спит у большого столба, поддерживающего среднюю балку.
Тафаки взял верёвку и под взглядами своих людей так вошёл в дом
Внутри было тускло, и сидело много людей. Они разговаривали, негромко смеялись. Никто не обратил внимания на вошедшего, скорее всего его спутали с тем, кто был пойман. Все толпились вперемежку, и нельзя было определить, кто тут вождь. Люди сидели и стояли, некоторые увлечённо ели и пили. Может быть, они что-то празднуют или обсуждают. Может быть, это будничные сборы о результатах дня, о планах на следующий восход солнца. Их разговор не совсем понятен для того, кто не слушает, кто сосредоточен и напряжён. Около указанного столба никого не было! Никто под ним не спал, потому что никто вообще не спал.
Тафаки поёрзал немного, негромко посмеялся, чтобы не привлекать внимания излишней неподвижностью, и, как ни в чём не бывало, вышел.
– Под балкой никого нет! – злобно и угрюмо отругал он пленника. Он только что был перед врагом и ушёл незамеченным и невредимым – конечно он был взбудоражен от этого.
– У него только половина переднего зуба! – простонал ати-хапаи.
– Хорошо же, – сказал Тафаки и отрезал пленнику язык. Затем он отбросил верёвку, испачкал своё лицо и тело золой из потухшего костра рядом с домом, поднял верёвку и снова вошёл туда.
Ничего не изменилось. Так же тускло горел огонь
И тут Тафаки заметил, что в доме сидит ещё и жрец-таура очень старый и маленький, похожий одновременно на мокрую тряпку и обезьяну. Он сидел только в одной набедренной повязке. Костлявые руки и ноги с длинными пальцами были обтянуты бурой кожей, и обвисшие складки его дряхлого живота в полумраке напоминали присохшую грязь. Только огромные оттопыренные уши ещё казались живыми под тяжестью вдетых в них серёжек и оберегов.
Как только Тафаки заметил этого сильного жреца, имевшего право говорить с богами, тот и сам словно в ответ почуял чужака. Он поднял губы вверх, его нос наморщился, а полуслепые глаза сощурились. Жрец привстал, водя носом, принюхиваясь, и Тафаки не в силах был отвести от него взгляда, хотя и знал, что должен быть невозмутим.
– Подбавьте огня – здесь чужой! – громко и хрипло пробурчал жрец.
Ати-хапаи замолчали. Насторожились. В огонь подбросили ещё дров, и он разгорелся ярко. Все следили за носом жреца до тех пор, пока не заметили перепачканного сажей и потного Тафаки.
