– Откуда я взялся? – приторно шептал Закхей. – Неужели ты не помнишь, мой друг, ты же сам оживил меня.
– Не надо называть меня другом! – смеялся Аввос. – Я тебе не друг! Я тебя ненавижу. И я смеюсь над тобой! И хоть я не знаю, как ты сюда попал, я точно знаю, зачем ты здесь: смешить меня.
– Неужели ты забыл?
– Мне нечего вспоминать. Я ведь даже не могу на тебя смотреть!
– А ты пробовал когда-нибудь оживлять не только молодых девушек? – вмешивался Илиодор.
– Пойми, если бы я мог, то мои друзья и мои любимые родственники жили бы здесь. Вместе со мной. Поэтому этот несчастный хочет меня оболгать!
Закхей склонялся:
– Оболгать тебя?! О нет! Ты для меня выше бога, я бы дал отрезать себе руку ради тебя. Так почему же я не могу говорить то, о чём мечтаю?
– Убирайся прочь отсюда! Сегодня ты меня разозлил. – И Аввос отстраняет от несчастного свой взор, а Закхей убегает, прячется в зарослях и рыдает. Не будем более следить за этим жалким зрелищем.
Все женщины, живущие тут, постоянно смеялись над Закхеем, бросали в него прелые фрукты, но он не обижался. Иногда же они просили его станцевать перед ними, и юноша танцевал какие-то неизвестные страстные танцы. Девушки пробовали повторять его движения, но им казалось, что получается что-то совсем не то. И тогда они завидовали ему и проклинали его.
– Какая глупость! Какая гадкая муха этот Закхей! – жаловался вечером Аввос своему товарищу. – Даже если бы похоть когда-нибудь ослепила меня до такой степени, я не смог бы его воскресить! Когда он надевает женское платье, он кажется красивым, как женщина, но он не женщина.
– А ты помнишь, когда ты понял, что обладаешь чудесным даром? – переводил тему Илиодор.
Аввос думал немного и отвечал:
– Кажется, да. Мой братишка, мой маленький братец! Он умер в тот год, когда в наш город пришла какая-то проказа. Я даже видел, как она заходила в наш дом. Родителей не было. Я стоял в дверях, а он сидел на полу и играл. У него были кубики, шарики, колечки. Вдруг занавеска раздулась. Это выглядело как сквозняк. И ты бы тоже сказал, если бы увидел, что это просто сквозняк. Но я тогда сразу понял, что это была смерть. С воздухом сквозь занавески… А мой братик, он перестал играть и так посмотрел на эти занавески. Он прищурился от наплывшего ветерка. Я не помню этого точно; такие мелочи редко запоминаются, но мне всегда казалось, что он быстро так на секунду зажмурился и посмотрел на занавеску. Так спокойно. Спокойные глазки, спокойный ротик, и снова начал играть. А мне на ту же самую секунду, пока он моргнул, стало не по себе, и сердце дёрнулось. Чуть-чуть страшно, чуть-чуть. Просто было гадко и не по себе. Я подошёл к нему, сел рядом на колени и поцеловал его в щёку. Он пах свежим хлебом, а уже вечером заболел.
– И тогда ты решил, что сможешь водить смерть за нос?! – Молвил взбудораженный Илиодор.
– Нет. Тогда я решил, что мне очень-очень жалко братика. Ты же спросил о даре. Я и рассказал о даре любить и оплакивать. А в том, что я могу, нет ничего особенного. Тем более в наше время, когда в каждом углу богов и чудес развелось больше, чем добродетелей.
– Что плохого в богах. Я когда-то слышал слово «духовность»…
– Дорогой Илиодор, как только начинают неожиданно и сверх меры превозносить старых богов, это уже ясно, что их время сочтено. Что их уже скоро заменят на кого-нибудь другого.
Мужчины вдруг задумались каждый о своём, и солнце за это время успевает почти сесть.
– А знаешь, Илиодор, иногда я замираю, и мне кажется, что стены дышат, что они сужаются или расширяются…
– Эх, Аввос, ты мог бы стать таким хорошим поэтом.
– Эх! Здесь и так слишком много прекрасного вокруг.
– Но твоё сердце, я уже много раз убеждаюсь, она такое особенное. Оно особенно видит прекрасное!
– Кто пишет хорошие стихи, у тех не держится мужская сила. А плохие тоже забирают силы, так зачем их сочинять? Здесь в этом чудесном месте мою душу ничто не бередит. Здесь прекрасные девы, лень, спокойствие, солнце! Тепло! И в это же время где-то совсем близко люди тяжело работают, общаются с незнакомцами, живут с одной и той же женщиной всю жизнь. Я бы так уже не смог. Это же… – Аввос больше не находил слов.
– Холод!
– Ты прав, мой бедный Илиодор. Но как бы я к тебе хорошо не относился, извини, я рад, что иногда ты уходишь в город за вином, мясом и разноцветными платьями для девушек.
– Я понимаю тебя, Аввос. Понимаю.
Вот так всё и было. Все понимали друг друга, и заведённый порядок вещей никогда не нарушался. Но однажды Закхей подошёл открыто, не прячась. Илиодора рядом не было, а Аввос лежал в тени, и несколько девушек увлечённо сновали перед ним. Одна гладила его грудь, другая ноги.
– Снова ты, уран, козерог? Не мешай мне. – Даже не открыл глаз Аввос.
– Пожалуйста, пройди за мной. Я очень хочу тебе что-то показать.
Некоторые девушки засмеялись, и Аввос не удержался и присоединился к ним. Он казался ещё юношей, и смех его был звонок и приятен.
