– Ты мне хочешь показать? Ты меня заинтриговал! Только чего я здесь не видел? – Он и девушка, что гладила грудь, улыбнулись друг другу. Закхей как никогда казался смущённым. Этот несчастный человек и правда относился к Аввосу как к божеству и не мог сдержать своих эмоций, не мог быть спокойным перед ним. Однако сейчас он неплохо держался. Это заинтересовало Аввоса, и он последовал за Закхеем – сегодня всё равно было нечем заняться.
Девушки нехотя отпустили своего повелителя, они не ревновали его друг к другу, а к этому стройному сирийцу… подавно.
А Закхей вывел своё божество на солнечную поляну. Аввос заметил, что этой тропой он, как ни странно, никогда не ходил.
– Куда ведёт это дорожка? – спросил он.
– Сюда! – помедлив, ответил Закхей, вздохнул и обернулся.
И вдруг Аввос увидел ярчайшие облака из маленьких белых, голубых, фиолетовых и ярко-синих соцветий на пышных кустах. Они источали приятный запах ванили, они тянули к себе и буквально разбрызгивали какую-то тёплую энергию. Вся здешняя атмосфера из солнца, цвета и аромата сразила Аввоса, и он испытал восторг более сильный, чем могли дать большинство воскрешённых им. Ни краски их платьев, ни их запах…
– Это гелиотропы. Я ухаживал за ними сам. Поливал, следил, чтоб не усыхали молодые побеги, и обрывал листья с чёрными пятнами. – Заговорил Закхей. – Говорят, эти цветы защищают от злых сил и от воров. – Затем он подошёл сбоку и положил руку на плечо поражённого Аввоса, который стоял и любовался чудесным зрелищем, но вдруг очнулся и скинул руку.
– У тебя красивая оранжерея, я, скорее всего, приду сюда снова. И хоть я благодарен, что ты показал мне её, я не перестану смеяться над тобой. – И он сделал вид, что хочет уйти. Однако, я думаю, это далось бы ему с трудом.
– Подожди, я не рассказал самого главного. Гелиотроп поворачивает свои цветки вслед за солнцем и, питаясь его светом, он дарит свет людям. – Закхей, склонив голову, помолчал. – Ещё он помогает разобраться в отношениях. Бывшие друзья, бывшие любовники, родители с детьми… все, кто дорожит своими воспоминаниями, сажают у себя дома куст гелиотропа, и он распутывает все недопонимания, недомолвки…
– И что?! Что ты хочешь?! – пафосно потряс руками Аввос.
– Наши отношения такие сложные и запутанные.
– У нас нет отношений, козерог, аметист.
– Почему ты никогда не зовёшь меня по имени?
– Потому что мне неприятно твоё имя.
– Пусть так. Пусть так. Но тогда… тогда, если ты не хочешь понимать наши отношения, – вспыхнул и покраснел Закхей, – пусть эти цветы помогут тебе понять отношения с самим собой! Только полюбуйся немного ими. Вдохни их запах!
Как не был Аввос упёрт, цветики, которых он раньше не видел в своём уединении, заинтересовали его. Но сейчас, пусть это и странно, я вынужден принять сторону Закхея, потому что мне кажется, я понял его слова лучше, чем он сам. Прошу, не удивляйтесь. Наша история происходит не в содомские времена, но ведь любой человек может быть по-своему отчаянно прав, а другой может эту его правду поддержать. Итак, начнём. В мыслях Закхея вертелось примерно следующее: «Аввос, в какой-то момент ты попал совершенно в другую среду, которой ты быстро и без оглядки отдался. С радостью изменил в себе всё, будто старое было мусором. А ведь так может продолжаться без конца. Человек, который не вспоминает себя прежнего без улыбки и без сожаления о том, что такого больше не будет, и такого с ним не повторится, глуп и неинтересен. Когда же ты, наконец, определишь, каков твой стержень? Нанизывать же на него ты имеешь право всё, что угодно: события, талант, девушек».
И тогда из солнечных гелиотропов вышел другой Аввос. Тот, который не обладал даром, который работал в поте лица и иногда общался с незнакомыми неинтересными людьми. Посмотрите, как они похожи! Вглядитесь, это же совершенно разные люди. И они уставились друг на друга и не понравились друг другу. Но тоска по чему-то близкому, но несбывшемуся уже покорила их – самая жадная и наглая тоска.
«У меня дар и свобода!» – сказал один. «У меня дом и спокойная старость!» – сказал другой. «Что такое дом, если ты умрёшь никем?» – спросил один. «Что такое свобода, если ты ничего не делаешь?» – спросил другой.
«Я делаю очень много, я воскрешаю людей».
«Я умру никем, но меня похоронят мои дети».
«Они тоже никто».
«Те, кого ты воскресил, – никто!»
И, может быть, это говорили не они сами. Даже, скорее всего, это говорила та самая тоска по тому, чего не было – не будем о ней забывать. Оба эти Аввоса хороши, оба они многое умеют, но вся беда в том, что они не одновременны. Каждый догадывается, что тем другим ему не бывать, но такое было возможно. И сейчас это их святая обязанность: высказать вслух свою тоску, их общие космические ошибки и одиночество.
