Заботливо выхаживал холоп богатыря Еруслана Лазаревича, и дело стало потихоньку налаживаться. Пока однажды больной, не послушав слугу, решил встать, но, сделав два шага, упал и сильно ушиб колено и голову. Раздосадованный и чувствующий себя унизительно беспомощным некогда дерзкий витязь отвернулся и погнал подскочившего Торопа прочь.
– А помнишь ли, ты говорил, что я теперь сильнеиший богатырь? А? – как-то спросил Еруслан.
– Говорил, да. Стольких же вы победили. – Засуетился слуга, не зная, поменять ли повязки или принести воды. – Подать вам отвара, не хотите ли?
– А веди я и правда сильнеиший; а потому, что единственный.
Тороп промолчал. Еруслан Лазаревич мучительно повернулся и сменил тему разговора:
– Верно говорят люди: поддайся одной боли да сляг – и другую наживёшь.
– Да ладно так думать. Бог дал живот – будет и здоровье. Были б кости, а мясо будет. Кость тело наживает.
Оба, даже не сделали вид, а скорее словно поверили – представили – что разговора о богатырской гибели и не было.
– На леченой кобыле всё одно недолго ездить. Видно помру я, Тороп.
Торопа аж в пот бросило оттого, что богатырь обратился к нему по имени. Ночью Еруслана сильно лихорадило.
А на следующий день раненый начал бредить. Он кричал то: «Помолимся богу Иисусу Христе!», – то: «Собака, неверныий, пусти, пусти его, трави быстреи!» Раны открылись, и всю ночь Тороп менял и стирал тряпки. Когда чистая вода закончилась, он, чтобы надолго не оставлять хозяина, ополаскивал повязки собственной мочой. К утру Еруслан успокоился, Тороп ненадолго уснул, но когда проснулся, увидел, как богатырь стоит на коленях и бормочет: «Да постыдятся и посрамятся все, радующиеся моему несчастию, да облекутся в стыд и позор величающиеся надо мной. Ибо какою мерою мерите, такою и вам будут мерить, ибо истинно говорю вам: есть чегодня некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти…
– Хозяин… – шёпотом от страха позвал Тороп.
Еруслан быстро обернулся. На его блестящем от пота лице вертелись бешеные глаза.
– Вкуси смерти! – вдруг нечеловеческим голосом крикнул больной. Он попытался встать и протянул руки к Торопу, но сил ему не хватило, и боль пронзила измученное тело. Богатырь упал, пытаясь ползти. Ото всего этого: лучи встающего утреннего солнца из-под двери в пещеру; еле тлеющий костёр; а сквозь дым и проржавевшие от крови и пота доспехи ползёт богатырь с лицом, перекошенным от боли и от безумного, внезапного гнева – ужас сперва сковал проснувшегося холопа. Он смотрел на это потому, что никто такого не видел и не увидит; подскочил и заломил скрюченные руки несчастного больного, а сам сел на него сверху. Вскоре члены богатыря расслабились, и он лишился чувств.
Все повязки сбились, в голые раны забилась грязь с пола. Тороп связал хозяина, сбегал за водой, нарвал подорожника и ещё много чего, ведомого только ему.
Но ничего не помогло – раны загноились. Через день, делая перевязку в очередной раз, Тороп увидел гной, а следующим вечером язвы стали источать едва уловимый запах. Всё это время Еруслан Лазаревич не приходил в себя, но лишь изредка непонятно бубнил во сне. Утром следующего дня Тороп покинул пещеру и раненого в ней. Почему?
«Потому что», – повторял про себя Тороп. – «Потому что вот так. Потому что не получилось! Не сложилось как надо!» Всю дорогу он повторял эти слова, меняя их местами, и ни за что не смог бы сказать ничего хоть немного более вразумительного. Это, надо полагать, был его момент протеста. Позже всегда можно найти слова, объясняющие такое поведение, но не в тот момент.
Тороп добрался до ближайшего городка и стал жадно вдыхать его воздух и прислушиваться к сплетням. Впервые он был без хозяина, впервые он именно вдыхал и прислушивался. Полдня Тороп без цели бродил из одного в конца города в другой. Когда звёзды, еле заметные от несмолкаемого шума и мельтешащих прохожих, появились, глядя куда-то вбок, холоп прислонился к стене чужого здания и опустился на корточки. Он не хотел никого вызывать на бой или выручать из беды. В висках стучало, и он был самим собой.
А утром он проснулся облитый помоями, в разодранной рубахе и продолжил свои блуждания.
И вот он вышел на площадь у главных ворот, где толпы слушали учителей.
– Философы тратят жизнь, чтоб хоть на немного приблизиться к истине, а тут появляетесь вы со своим дилетантством и заявляете, что всё на самом деле было не так. Мужи, одумайтесь, наша грамотность и вера и так в плачевном состоянии, а ещё вы добиваете её своим пустозвонным неверием. Но если предположить, что…
Потом Тороп поймал другой разговор:
– … я считаю, что бисер перед свиньями надо разбрасывать, и это может стать им даже полезно.
– И это как же?!
– Ну, вот живёт человек – эта наша та самая свинья – в грубости, моральной грязи и, более того, он уверен, что другой жизни нет, что всё другое – это что-то ненормальное. А тут вы. Потопчет он ваш жемчуг раз, другой, а на третий и зародится в его душе росток сомнения. А? Что скажете?
