И вот когда царь прикладывал к голове тиару, к нему сзади подошла девушка. Ну что тут необычного? Девушка! Гильгамеш обернулся. Да, девица хороша собой и одежда на ней нарядная. Зачем царю нужно оставаться одному, когда он царь? Глядя на неё, он сделал круг по комнате, затем остановился.
Богиня лёгкой рукой поддерживала юбку, из-под которой навязчиво выглядывала полуобнажённая нога. Богиня улыбалась. Царь отметил её рот, но не обратил внимания на ногу. Каждому разумному человеку ещё с тех древних пор понятно, что обнажённое тело привлекает не само по себе, а в контексте. Всё дело в углах подачи, углах зрения и тем, как эти углы совпадают. Другими словами, если человек не понимает, что и как ему преподносят… если он не хочет или не может это воспринять должным образом… он не возьмёт ненужный предмет, как бы отстранённо красив он не был.
Гильгамеша привлёк запах её рта и такое дыхание, которым самому хочется дышать. Хочется проникнуть в этот рот, потому что это центр мироздания. Тёплый сладкозвучный и возбуждающий центр. И если могла быть альтернатива космосу, точнее его антоним, место, где всё сосредоточено в одном, им стал бы рот богини; хоть и говоривший глупости, но глупости божественные. Однако Гильгамеш, этот древний царь и древний мужчина, знавший почти что всё, думал так: «печь сожгла меньше дров, чем эта женщина поклонников своим дыханием». И зародившееся помимо воли чувство схлынуло со всех его членов и оставило в покое.
Поэты других эпох сообщат позже, что за одну ночь блаженства с царицей можно отдать жизнь, Гильгамеш справедливо полагал, что это чушь и пустые капризы. Но кто, возомнит, что достоин большего, тут же обречён на меньшее. Любовь пройдёт, когда посторонний вдруг скажет, что познал эту женщину, а страсть испаряется, когда предстанешь в другом ракурсе. И то и другое сейчас имело место. Иштар не хотела преклонения – этого бы наш царь с огромным желанием предоставил ей прямо здесь и сейчас, она хотела быть женой, что меняло дело – ведь как о женщине о богине уже тогда ходили сплетни; теперь их называют – легенды.
Потом у них состоялся разговор. Она ему – он ей, потом опять она ему; да-да, очень интересно. И вот Гильгамеш отвечает… нет, вещает: «Ты говоришь, я хорош. Но хороши ли были другие, те, которых твой выбор сжёг в прах и пепел?»
И слепое сладострастие исчезло из глаз богини.
– Можно ли надеяться на твою любовь? – продолжил Гильгамеш. – Ты жаровня, что гаснет в холод; плита, не сдержавшая стену. Я дам тебе платьев, елея для тела. Накормлю тебя хлебом, достойным богини. Твоё жилище пышно украшу. Но мужем твоим я быть не намерен!
Иными словами, Иштар представлялась Гильгамешу как нечто хорошее, что обманывает и губит своего обладателя. Как, например, высокая должность или социальный статус, которого человек добился, а потом не знает, как вернуть старые беззаботные деньки. Но вот вопрос: конкретно ли это имел в виду древний герой и насколько он был прав в отношении Иштар? Поскольку они были современники – ему лучше знать. И тут же следом надо спросит себя: было ли Гильгамешу сложно сделать выбор или он сразу же отмёл возможность жизни с Иштар? Она обратила на него внимание лишь потому, что он сам исключителен… а его исключительность – не следствие ли это нарушения гармонии, космической симметрии: боги там – люди здесь? Гильгамеш и его пока ещё не появившийся на сцене друг Энкиду внесли свои коррективы в этот несовершенный мир. Теперь наступает черёд последствий. Любой человек сталкивается с этим каждый день…
6
Мы рассказывали друг другу сказки. А что мы ещё могли делать в последний день? Не убивать же и насиловать?
Я долго думал-думал и сделал вот какое открытие: неживой Гильгамеш никогда живым не станет. Чем больше проходит времени, тем сильнее я в этом убеждаюсь. Мой друг умер, и его это так же касается…
…ехать, лететь и стремиться к первобытному страху неопределённости. Постоянная возможность настигнуть конец за каждым поворотом и – не быть готовым к нему. Не быть готовым одновременно с «ну вот я так и думал».
Что он мне оставил? Моё уже ненастоящее позапрошлое. А ещё покинутое мной самим прошлое. Я сделал из него шаг в сторону, картинка застыла. Реальность лишилась меня, как я – хорошего друга.
Мы, как два картонных идола, не поделили страницу, и каждый остался с разрушенной половиной мозга.
Когда он умер, я заметил, что наедине с самим собой я живу медленнее, и время обгоняет меня. Когда же придумали это проклятое колесо, неужели сегодня ночью? Я не спал, а оно пронеслось мимо моих ушей. Я уснул утром, снов больше не было. Проснулся. Выспался. Всё ещё то же самое утро. Ну почему не наоборот?
