– …так и к её разрушению. Что, что там? – Гильгамеш рассеянно глядел себе под ноги, пока не заметил слугу. – Кто ты? Почему ты – неотъемлемая часть космоса – лежишь здесь?
И царь посмотрел на друга, желая разделить с ним нахлынувшее веселье, но Энкиду лишь в необъяснимом жесте задрал голову вверх.
– Повелитель, я что-то увидел и не могу понять, что это, – слуга немного приподнялся, его губы и часть щеки остались грязными после пола. Человек был ещё достаточно молод: короткие волосы, тёмные глаза и маленький нос. Он не был рабом, но взгляд его был рабским.
– Что ты увидел?
– Я не знал, как отреагировать на то, что увидел, поэтому обратился к вам. Меня это испугало, но и удивило, – заговорил сперва человек, но царь прервал его.
– Больше не говори, – сказал он.
Энкиду взял факел и последовал за слугой, следом за ними двинулся Гильгамеш. Они шли на некотором расстоянии друг от друга. Слуга провёл их в один из коридоров, послышался противный гул, который то стихал, то усиливался. Царь смотрел только прямо, и две спины, несущие огонь, играли промеж собой, как быки: овальная – слуги, и покрытая тенью широкая и бесконечная – его друга.
– Ты знаешь… О той блуднице… – услышал Гильгамеш голос Энкиду впереди.
– О какой?
– Шамхат. Несколько дней мы не вставали с травы, а когда я поднялся, то увидел, что шерсть опала с меня, и весь я изменился. Мне было интересно, что же со мной стало; я был зол от этого; и я хотел снова и снова ложиться с той женщиной. Всё это нахлынуло на меня одновременно, смущало и разрывало меня – вот что значит быть человеком, понял я с тех пор.
– Да-да! Только эта правда… Помнишь, что мы говорили о правде? Что с ней будет завтра, м-м?
– Просто я, кажется, понял. И этот сон, что так встревожил меня сегодня…
И здесь Энкиду остановился. Сомнения и ужас, которых он не знал ранее, уже приближались к нему. Трое мужчин оказались в просторной круглой комнате без мебели, это была какая-то прохладная затемнённая кладовая с грубо оштукатуренными стенами. Комната была заполнена блудницами, которые стояли, сидели и лежали, образуя круг. Некоторые то падали на колени, то снова поднимались. Другие в припадке кружились или елозили по полу так, что их несколько минут назад нарядная одежда была грязна, а украшения разбросаны вокруг. Вместе они выли противно и страшно, кланялись и выламывали себе руки.
– Что вы здесь делаете?! – прохрипел Гильгамеш и потряс кулаками.
Вой усилился: к религиозному экстазу прибавился страх перед разгневанным повелителем.
– Мы не знаем! – захлёбываясь, отвечали женщины.
– Почему вы все ушли? Что это здесь? – Царь в припадке ярости схватил одну из них за волосы.
– Мы не знаем!!!
Он, расталкивая женщин, шёл в центр комнаты, а они в слезах стояли на коленях и тянули к нему руки. Они умоляли его не подходить и убеждали, что не знают, почему они здесь, что они делают и для чего. Гильгамеш дошёл до центра и остановился. Энкиду сделал шаг, потом другой. Так он передвигал хрупкие ноги, пока не стал рядом с царём. На полу лежал огромный бычий фаллос.
Сквозь животный страх, что затуманил зрение, Энкиду показалось, что это его голова лежит там в центре; что это по ней так сокрушаются женщины! Он схватил почти высохший кусок плоти с пола и выбежал вон. Слуга, что привёл сюда двух героев, увидел лицо выбегающего Энкиду и от страха прижался к стене и лишился дара речи.
– Подожди, Энкиду! – кричит царь, отпускает волосы блудницы и несётся за другом, но не может его догнать.
Энкиду возвращается в пиршественный зал, оглядывается, как бешеный волк, как гепард спрыгивает по ступенькам к жаровне и бросает фаллос туда; в огонь. Секунду он смотрит на пламя и искрящийся пепел. Этого ему показалось мало. Он пнул жаровню ногой, отчего та треснула с громовым шумом. Но и этого было недостаточно: Энкиду развернулся, вырвал из пола каменную круглую скамью, которая словно объятиями пыталась дотянуться до очага и обхватить его. Энкиду поднял скамью над собой – в воздухе от неё откололись крупные части, они упали на Энкиду, окровавили лоб, засыпали глаза. Вес её был огромен. "Что я делаю?" – подумал Энкиду, но уже было поздно: он обрушил огромный камень на жаровню, он соединил их, и прекрасный резной очаг развалился на куски.
И время тогда остановилось, и дым остановился, и подбежал тогда Гильгамеш.
Посмотрите, как он был симметричен и целостен. А теперь посмотри, как валяются чёрно-красные угли, прожигая ковры. Но такого прекрасного диссонанса больше не будет. Гильгамеш что-то говорит. Энкиду с разинутой пастью стоит и смотрит. Он вспоминает угли в пастушеских кострах, у которых он грелся, когда побеждал львов и укрощал волков, что мешали пасти стада. Пастухи кормили его, давали одежду – и это было всё точь в точь как с животными, что любили его, когда он побеждал львов и укрощал волков, защищая их на водопое. Так в чём же разница? В царских нарядах и победах? Тогда он снимет наряды, отречётся от побед и уйдёт обратно в горы, где у него не будет ни женщин, ни друга, который его понимает.
