Энкиду перевёл свой взгляд и увидел ту женщину, познав которую стал человеком – звери отвернулись от него, женщины улыбнулись ему. Он ни разу не видел её с тех пор, как пришёл в город. Энкиду подошёл к ней, протянул руку и потрогал её плечо, ключицу, шею, грудь. Он ничего не сказал, но он был обрадован, что она жива, здорова, что она здесь. Шамхат, взаправду или нет, стыдливо отворачивается и улыбается, затем, обрадованная, что он вспомнил её, отвечает на ласки, идёт следом. Однажды она целых полгода приносила богине Иштар дары за то, что сразу вся и полностью разделась перед Энкиду. Но тогда, как она могла поступить иначе? Надо было торопиться, надо было не спугнуть зверя, удивить его, застать врасплох. А между тем она не последний персонаж в этой истории: это она посоветовала Энкиду идти в город. Но сначала блудница по приказу царя пришла к дикому зверю, сбросила одежды и научила Энкиду быть человеком. С неё всё началось, Женщина дала возможность осознать свою жизнь и свою смерть. Но ведь умирают – это когда выпускают кровь, когда голова отделяется от тела… При чём здесь сон? Его навеяли боги? "Я потерялся, – думает Энкиду. – Мир пуст, Я больше не хочу никаких богов".
Энкиду садится на ступеньку, женщина рядом. Он пытается быть нормальным, но становится только хуже. Движения и ласковые прикосновения женских рук – как же навязчивы и неуместны они иногда могут быть!
Воистину! Однажды мир погубят безымянные проститутки, имя которым – легион. Женщины забудут, как надо обращаться с мужчинами, и мужчины станут делать глупости.
А Энкиду. Сегодня он – единица. Вот уже который день длятся его роды. И вот ночью вместо света прозрения ему приснилось вещественное отображение слова "смерть". А потом тьма. Не такая, когда кажется, что сна нет никакого – это ноль. А настоящая; страшная, потому что необъяснимая; в которой нет жизни, нет кожи и нет мысли; когда ты, только что бывший маленькой осязаемой единицей, становишься холодным бесконечным и сквозным ничем. Навсегда.
Как ему плохо, плохо, плохо. Ох, как ему гадко, гадко, гадко! Голова отказывается думать, слушать и воспринимать реальность. Его прошиб горячий пот, и волосы онемели на загривке.
– Пошла вон, – медленно пробормотал сквозь зубы Энкиду и не грубо, но настойчиво отстранил женщину. – И ты прочь! – отмахнулся от той, что была рядом с кубком в руке.
Он встал медленно и стоял так долго. Спрятал то, что называется лицом, в ладони. К ногам и кистям рук подкатил дурной холод. Человек – содержимое его кожи. Ослепшими от вина глазами Энкиду объял зал. Человек – это самоуничтожение. Одни люди роют норки, жрут и кормят потомство, пытаясь вырастить их и не умереть. А другие в этот момент самоуничтожаются вином, песнями и мечтами. Человек самоубивающийся – вот новое, высшее звено. Вот кто он! Кем он стал, с тех пор, как пришёл к Гильгамешу!
У него была сила прогонять волков, но он хотел большего… и мужской силы у него было столько, что он возлежал с Шамхат неделю, но он хотел большего. Homo-annihilus. "Без дела сижу – пропадает сила"! – плакал Энкиду. Ясно? "Я" – без дела. "Моя" – сила. Я – личность. Я – такой хороший и прекрасный! А охотники, пастухи, Энкиду – всё, что было «Мы»: это уже прошлое. Прошлое – это когда все вместе под звёздами, открытые космосу, пасущие овец, рожающие детей и умирающие перед взором вселенной: бесконечной, как и мы; она часть нас, а мы часть её.
И что же теперь? Теперь только – Я! Как я – такой прекрасный и особенный – могу… умереть? Что за чушь! Как такое может быть?
– Я личность, Гильгамеш! – обернулся Энкиду.
– Ты пьян! Что-то мы совсем далеко ушли, стало тихо, давай вернёмся к музыкантам.
– Я личность. Я осознал это. И теперь я страдаю.
– А я не личность; я космос! – завопил царь, вряд ли отдавая себе отчёт, ибо больше никогда он не повторит этих слов. Лишь однажды подумает, но не оформит мысль. – Мы все – космос! А личности пусть дохнут в одиночестве, нам нет до них дела! К чёрту личностей!
– Да! Правда! – подумав, вторил Энкиду.
– Послушай, – вдруг по-охотничьи пригнулся Гильгамеш, – почему стало так тихо?
На самом деле музыки почти не было слышно, лишь трое музыкантов кое-как дули в свои свиристелки среди пьяных гостей.
– Ведь никого же нет, – разводит руками Энкиду. – Куда подевались девки?
– Где они, эти девки? Ну и к чертям всех этих девок!!! – ревёт царь. – Сейчас мы их найдём!
– Забудь про них! – Энкиду хватает друга за руку. – Выйдем отсюда на воздух. Там легко и дышать, и думать. Давай выйдем за стены и достигнем гор. Совсем недалеко у подножия есть родник, умоем его ледяной водой лица.
– Горы? Зачем? Посмотри, какая гора – наш город. Мы все создали его! Я повелевал им создать город. Но знаешь: ещё с большим удовольствием я рубил тысячелетние кедры. Понимаешь, почему?
– Повелитель! – некий слуга вдруг распластался перед Гильгамешем и поцеловал пол меж своих ладоней.
– Это понятно: в природе человека как стремиться к созданию гармонии… – продолжал царь, не замечая подошедшего.
– Смотри… – Энкиду остановил его и указал на пол. – Смотри.
