На первых порах действия Биболэта были непонятны кулакам. Биболэт не созвал общего собрания крестьян, как это делали до сих пор все уполномоченные. Враг видел, что коммунисты и комсомольцы ведут усиленную агитацию в ауле, — но не очень-то беспокоился: и раньше ведь коммунисты агитировали крестьян, в этом не было ничего нового. «Если новый уполномоченный и дальше будет так действовать, — рассуждал» кулаки, — то это беда небольшая: все равно ему когда-нибудь придется устроить аульское собрание, и тогда мы перепутаем все карты!».
Но прошло немного времени, и враг стал обнаруживать ощутительные прорехи в своей провокационной сети. Некоторые крестьяне, казалось, крепко-накрепко пойманные в сеть врага, внезапно стали отворачиваться от него. Все чаще повторялись случаи, когда люди забирали обратно заявления о выходе из колхоза. Враг забеспокоился. «Почему уполномоченный так долго медлит с общим собранием? Скорее надо определить — кто хочет и кто не хочет быть в колхозе, развязать руки аулу, — раздавались голоса из его стана. — Надо сеять, пахать, год проходит! В конце концов, если он не собирается устраивать собрание, то мы сами устроим. Чего ждать, — сев не ждет!».
Но вот по аулу пронесся слух, что вечером под Первое Мая будет общее собрание крестьян. Враг вознамерился воспользоваться собранием, чтобы попытаться по-своему решить судьбу колхоза.
Однако партячейка нашла целесообразным не поднимать вопроса о колхозе на первомайском собрании, а использовать этот вечер для разъяснения трудящимся общей задачи борьбы с классовым врагом.
— Пусть посмотрят на нашу борьбу в ауле с мировой точки зрения, — так формулировал Тыхуцук задачу собрания…
После полудня Биболэт пошел в школу, — первомайское торжественное собрание предполагалось провести там. Он решил проверить, как идет подготовка здания. Кроме того, ему очень хотелось повидаться с Нафисет. Его томило желание узнать, что таит Нафисет в своем сердце. В душе его боролись гнетущее сомнение и неугасающая надежда.
На полу в зале лежали полосы красной материи, расписанные лозунгами. На верху лестницы, приставленной к стене, стоял учитель. Он держал конец красного полотнища, другой его конец поддерживала внизу Нафисет. Она напряженно следила за тем, что делал учитель, и говорила ему:
— Довольно, довольно! Вот так прибивай!
Отовсюду раздавались звонкие голоса и смех школьников, помогавших им.
Нафисет не сразу заметила Биболэта.
— До вечера кончите, Нафисет? — спросил Биболэт, поймав, наконец, ее взгляд.
Нафисет передала конец полотнища одному из школьников и пошла навстречу Биболэту.
— До вечера нечего делать, все готово. Осталось только лозунги прибить.
Биболэт заметил в глазах Нафисет тревогу.
Легким жестом она показала, что им нужно выйти из школы. Сердце у Биболэта упало: он подумал, что сейчас последуют объяснения, и все решится сразу.
— Хорошо, что ты пришел, — тихо сказала она, когда они отошли от школы. — Я искала тебя. Ты знаешь, наверное, как в соседнем ауле враг взбудоражил женщин провокационными слухами. Теперь оттуда приехала в наш аул одна старуха. Она сейчас живет у Хаджирета Шумытля. Не родственница его и даже до сего времени не знакома была с ним. Я это точно узнала. Но сам Хаджирет объявляет ее родственницей. Так вот, эта старуха распространяет по аулу всякие, невероятные слухи. Каждый день вереница аульских женщин тянется к дому Хаджирета. Она им вот что говорит: «Коммунисты у нас в ауле приготовили одеяло, размером как раз с общественный амбар. Туда, в амбар, поместят всех женщин-колхозниц и под музыку пускать будут к ним ночевать мужчин. Если бы наши женщины не подняли крик, это свершилось бы. И вам надо, пока не поздно, сообща, выступить. Иначе будет беда… Конец мира настанет…» Вот какие слухи пускает по аулу эта старуха. И кулацкие жены усиленно подпевают ей. «Пришел конец мира и наша погибель…» — вопят они и льют лицемерные слезы. Они подбивают женщин аула организовать всеобщее молебствие…
В первую минуту в сердце Биболэта поднялась бурная волна радости, — значит, он ошибся в своих предположениях о Нафисет! Но вслед за этим до его сознания дошла вся серьезность опасности, о которой сообщила Нафисет.
— Кто сообщил об этом? — спросил он, помрачнев.
— Наша соседка, старуха Дарихан. Я к ней привязана больше, чем к матери. Она не обманет меня. Сама Дарихан по моей просьбе ходила к Шумытлям и слушала эту старуху.
Нафисет смотрела на него с тревогой и участием. Она позабыла о девичьей робости, о своей обиде и уже не пыталась скрыть нежности к нему, ее любимому, на которого обрушиваются все трудности напряженной борьбы. Да, это была новая, большая и неожиданная для Биболэта опасность.
— Они нащупали у нас самое слабое место, — озабоченно сказал он. — С женщинами до сих пор не велось никакой работы, и теперь мы будем расплачиваться. Но и женское собрание созвать сейчас невозможно, — пока не сдвинем сев и не организуем бедняков и середняков. К тому же, к такому собранию надо очень хорошо подготовиться.
Он озабоченно задумался и потом прибавил:
