Он был уверен, что среди них нет кулаков, а может быть, затесались только подкулачники, которые подслушивают, доносят и провоцируют. Не высидели дома и в такую рань собрались, тоскуя по привычной борозде, именно честные труженики. Сердце хлебороба ощущает вздохи невспаханной земли, жаждущей зерна, оно сжимается болью.
Но почему же они в такое время, когда каждый день дорог и невозвратим для хлебороба, сидят здесь без дела? Биболэту кажется, что и это ему понятно. «Они, как обиженные дети, — думает он с теплым укором, понимающе разглядывая молчаливые группки людей, — закапризничали, оттолкнули еду, а потом пожалели, но стыд и упрямство не позволяют им признаться в ошибке».
Половина коней, подвод и инвентаря, которые они обобществили в колхозе, уже потеряна. Люди видят множество неполадок и неорганизованность в колхозе, болеют душой, беспокоятся, тревожатся, но не знают, кого обвинить: слишком много виноватых. И не знают, как все это исправить. В колхоз они вступили с великой готовностью: для них колхоз был неожиданно появившейся на горизонте их безнадежной жизни светлой надеждой на избавление от вечной нищеты, от вечной неуверенности в завтрашнем дне. Но теперь неполадки и гибель половины имущества надломили их веру в осуществление надежды.
Они чувствуют, что хищные когти ненавистных им богатеев вцепились в их дело и рвут под корень их организацию, но не могут определить, в каком же месте впились эти когти. Видят они, как подручные этих ненавистных людей, всякие картежники и бездельники пристроились в колхозе конюхами, ездовыми, сторожами. Не имея в сердце любви к животному, они беспощадно и бесцельно гоняют коней, которые были выхожены с такой любовью! А тут еще провокации врага… Люди видят, что дело идет не по тому пути, который указан партией и Советской властью. «Сталин не знает об этих безобразиях», — часто повторяли труженики. И вот, высказывая свою обиду, они сигнализируют партии и Советской власти о том, что в их деле не все ладно, и ждут помощи…
От одной группы отделился парень громадного роста и пошел навстречу Биболэту. Биболэт узнал в нем Шумафа.
— Фасапши, Биболэт! Когда мы окончательно решили, что ты нас вовсе забыл, ты вдруг взял да и объявился! — сказал Шумаф, приветливый, но несколько смущенный, точно он сознавал какую-то вину.
— Здравствуй, Шумаф! Смотри, как бы мы с тобою сейчас же не поссорились! — ответил Биболэт дружеской шуткой.
— Нам с тобой ссориться? Не знаю такого дела, из-за которого мы могли бы не поладить.
— А почему в такой весенний день ты сидишь здесь, а не пашешь?
— Это верно… Но, валлахи, я тоже не знаю, почему я здесь околачиваюсь! — произнес Шумаф, виновато опуская глаза. Приветливая улыбка погасла на его лице. Помолчав немного, он уже серьезно прибавил:
— Неполадки в деле надломили наше сердце, Биболэт. После того как я увидел своего бедного Муштака в канаве с оскаленными зубами, у меня уже не лежит рука к работе. Ну скажи ты мне на милость, разве дело, в котором проявляется такое бессердечие к животным, может быть путным?
Биболэт помолчал, постоял некоторое время, грустно опустив глаза в землю, словно выражал соболезнование по поводу гибели Муштака. О, как хорошо он понимал боль сердца Шумафа! Ведь животное, вскормленное заботливой рукой, становилось для крестьянина почти членом семьи…
— Шумаф, — произнес он серьезно, — я понимаю твое горе. Я вижу, что на первых порах в вашем новом деле допущены большие ошибки. Но по-дружески тебе говорю: теперь не ошибись! Счастье крестьянина возможно только в колхозе. Ошибешься сейчас, свернешь на тяжелый кружный путь и, в конце юнцов, надорванный и измученный вернешься сюда же, в колхоз.
— Валлахи, не знаю. По началу мы не видим ничего, что обрадовало бы глаз, — протянул Шумаф неуверенно и уклончиво.
— Ну, об этом поговорим после. Может быть, и ты из тех, которые подали заявления о выходе из колхоза?
— Нет, пока не подал. Но заявление уже лежит в кармане. Мхамет удержал меня, пригрозил, что не будет разговаривать со мной, если я это заявление подам. Но все-таки я думаю подать это заявление, вот только жду, куда повернет большинство аула…
— Ну, тогда ничего. Обсудим сообща, как быть. А теперь пойдем к Мхамету. Посмотрим, как он сидит на председательском месте.
— Что ж, смотри, не смотри, сидит он, как связанный буйвол! — пошутил Шумаф. — Больше всего страдает от того, что надо подписывать бумаги. Никак не может научиться держать ручку.
Он задумчиво помолчал и добавил:
— Валлахи, если подумать хорошенько, наш дуней[46] поворачивается интересно! Мхамет председателем стал, а Амдехан еще пуще председательницей. Не может быть, чтобы наш жизненный путь не выправился!
Радостно и смущенно встал Мхамет из-за стола навстречу гостю.
— А, Биболэт, милости просим! — произнес он, несколько официально и скованно.
